Сколько бы партнеров за этот вечер он ни сменил, не один не смог поймать ритм танца Энджела: он стучал деревянными туфлями на манер чечетки, аккомпанируя не тексту, а ритму, который не знал никто, кроме него и пианиста. И вокруг всех этих вожделеющих душ был лишь один, кто слышал стук туфель и считывал не только произнесенный ртом голос, но и смешение ирландских и афроамериканских танцевальных аккордов.

— Можно? И никто из них не понял, что именно можно. На что Хаск спросил разрешение? Но Энджел кивнул. И в этом кивке — разрешение на все. Действительно на все. На дружбу, на ссору, на примирение, на секс, на любовь, на жестокость, на нежность, на слезы, на улыбки.

"Fall in love again and again." With you everything is romantic, my dear.

— Слушай. Ты сам выбирал Хаскеток? — Естественно. — А меня бы взял к себе? — Не думаю. Меня бы вполне устроил договор с тобой, что ты будешь здесь дрэг-квин. — То есть, вот настолько ты не хочешь, чтобы я дул на кости и целовал фишки для тебя?! Какой ты грубый! — Нет!.. То есть, да!.. Блядь. Хаскетки же не для этого тут! — Однако ты использовал их и так. Я же видел, ха-ха. — Ревнуешь, Ножки? — Естественно! ... — Хочешь побыть моей Хаскеткой? Пойдем.

Это — не «Смотри». Это — «Вот. Бери. Пожалуйста. Я не могу больше носить это в одиночку».