Миокард. На краю острова.

Чем ближе к Парадизу, тем холоднее. Кораблю встречаются более уверенные в себе волны, задиристо пинающие его то в бока, то в нос, из-за этого маленькие часы на цепочке, повешенные на крюк, превращаются в успокаивающе тикающий маятник. Когда Райнеру становится не по себе, он берёт эти часы в свою огромную руку, на фоне которой они кажутся ещё мельче, и подогу смотрит на гуляющие по кругу стрелки, проговаривая в голове: «Настало мирное время». Иногда это помогает. Гул Земли утих, но в ушах до сих пор гудит. Грузное тело мотает от порывов внезапной тревоги к всепоглощающей апатии. Как-то Армин рассказал, как он борется с этим. Он посоветовал завести дневник. Голова — не лучшее хранилище для кошмарных воспоминаний и бредовых мыслей. На бумаге они не причинят так много вреда. И пусть Райнер назвал это бредом, всё-таки в тайне от остальных он завёл помятую тетрадку, замотанную в одежду и уложенную в сундук под койкой. Когда качка стихает, он достаёт тетрадь и, спрятав своё увлечение собственным телом от неожиданных посетителей тёмной каюты, принимается писать. Жан подбил нас на авантюру. Сказал, что всем необходим отдых от бесконечных попыток построить новый мир. Он, я и Энни с Пик плывём ко второй половине безумного отряда самоубийц, который выжил благодаря удаче. Там нас уже ждут. Я бы не поплыл в такую даль, но виды растоптанного и разрушенного материка сводят меня в могилу. С другой стороны, Парадиз ничем не лучше. Тем не менее, я надеюсь, что непринуждённые забавы облегчат мою голову. Впереди зима. Первая зима после Гула. Впервые снег не окропи́тся кровью солдат, взаимно ненавидящих друг друга. И пусть на Парадизе всё ещё есть те, кто считает людей с материка чудовищами, Жан был уверен, что тамошний отдых — именно то, что нужно. Хотя основные усилия к осуществлению его плана приложил не он, а Энни, что может показаться странным. Казалось бы, ей-то зачем рваться туда, где она провела несколько лет в мучительном заточении? Она никогда не признается, но Райнер то знает, что ей просто не охота ждать, когда Армина, вечно снующего туда-сюда с полным ртом дипломатических речей, снова занесёт в их края. Прямо сейчас он как раз на Парадизе, обременённый каким-то заданием, о котором не может рассказать. Качка усилилась. Почерк стал неровным и Райнер бросил затею. Спрятав тетрадь, он покинул каюту и вышел на палубу. Иголки льда, которым напитался морской ветер, тут же ударили в угловатое, будто бы деревянное лицо. Небольшая фигура, также уставшая коптиться в четырёх стенах, задумчиво смотрела на беспокойную воду. На концах самых чёрных волос на всём материке уже висели худенькие сосульки. — Пик, не стой тут, замёрзнешь, — сурово зарычал Райнер, подойдя к ней, — Что ты там увидела? — Гляди, — указала она рукой в сторону, где ничего не было видно, — Видишь? Громила углубил взгляд, обтирая плечи руками. Ветер пробирал прямо до кожи, игнорируя тёплую одежду. — Нет. Ничего не вижу. — Там был кто-то! Высокая бледная фигура, прямо на воде! С заплетёнными в косы волосами! Райнер перевёл взгляд на неё. «У кого-то уже посинели губы, и, видимо, мозг», — так он подумал. — Так, иди-ка в тепло. Но затем он и сам увидел худое, тёмное и дрожащее тело, хромающее в их сторону. Оно дёргано скользило ногами по палубе, его не замечал ни один из матросов. Только когда сонное солнце осветило лицо приближающегося, Райнер понял, что это Жан. — Эй! — закричал он, закутавшись в три шубы, — Как вы тут находитесь?! Его зубы так громко стучали друг об друга, что их было слышно за три метра. Пик тут же побежала к нему, лёгким взмахом головы смахнув с волос льдинки. — Да ты замёрз! Пойдём греться! Она даже не дрожала, будто настоящая северянка. Перед тем, как удалиться, она улыбнулась Райнеру, каждый раз тускнеющему, когда к нему возвращается одиночество. — Заходи к нам как-нибудь, у нас тут орешки в шоколаде ещё остались! Только стучи, прежде чем входить! — Угу, — кивнул тот и махнул рукой на исчезнувшую парочку. Солнце опять скрылось за тучами, закрасившими небо в серый цвет. Стало ещё холоднее. А ветер-то усиливается. К Райнеру подкрался матрос, пробормотав, что вот-вот наступит конец маршрута. Пора собирать вещи. Но перед этим… — Энни, — он стукнул кулаком в металлическую толстую дверь, — Я зайду? И, не дождавшись ответа, вошёл. Девушка лежала на кровати, рядом с которой давно поселилось блестящее ведро. Из него дурно пахло. С самого начала плаванья блондинку одолевает морская болезнь. Так или иначе она потрепала всех, но Энни совсем расклеилась. Чтобы хоть как-то облегчить жизнь, девушка просто старалась как можно больше спать. — Ну зачем разбудил… — простонала она, перевернувшись на другой бок. Под подушкой всегда лежало что-то кислое, помогающее от тошноты, когда совсем невмоготу. Дополнительным утешением была совсем небольшая фотография Армина, что хранилась на дне сапога. На вопрос, что за странно место для хранилища, блондинка отвечала: зато точно не потеряю! — Мы почти всё. Можешь радоваться. — Что, впереди айсберг? — Нет. Парадиз, мать его. И тут Энни оживилась. Конец пути — то, о чём она молила с первого часа его начала. — От тебя воняет рыбой. Уйди, а то опять дурно станет… — проворчала девушка и поднялась, прикрыв рукой горячий лоб. — Да-да. Собирайся, сонная красавица. Райнер был уверен: если б не Армин, ждущий в финале путешествия, Энни бы ни за что не устроила всю эту заварушку. Её горячая симпатия не стыла даже посреди ледяной стужи. Любовь Пик и Жана тоже взаимно грела их. Собственно, именно из-за этого, а также благодаря двум слоям шерстяных носок, последний ещё не заболел от переохлаждения. А вот Райнер тосковал в гордом одиночестве. Никакая любовь не плыла вместе с ним и на берегу не махала платочком. Может, в этом причина, почему ему тяжелее всех? Или же они ловчее скрывают свои страхи? Ведь не может быть такого, чтобы только Райнер был так глубоко потрясён тем, что они пережили.