Не его место

      Первым пробился сквозь дрёму звук — мерный стук дождя по карнизу. Потом запахи — влажный воздух, впитавший ночную прохладу, сладковато-горький дух виски, смешавшийся с потом и… чем-то ещё. Чем-то новым, острым, животным.       Арсений медленно открыл глаза. Он лежал на боку, прижавшись спиной к чужому теплу. Чужому? Нет. Узнаваемому до каждой молекулы. Теплу Антона. Его рука была тяжело перекинута через Арсениев бок, ладонь распластана на его груди.       Память накатила тяжёлой, горячей волной. Поцелуй. Руки, срывающие одежду. Прерывистое дыхание. Боль. Блаженство. Скрип кровати. Его собственный голос, хриплый от страсти. Стон Антона, зажатый в его плече.       Стыд. Горячий, всепоглощающий. Он сглотнул, чувствуя, как по телу разливается жар. Что они натворили? Боже, что они сделали?       Он попытался осторожно отодвинуться, но рука Антона на его груди непроизвольно сжалась, удерживая его на месте. За спиной раздался сонный, хриплый вздох. — Не уходи, — прошептал Антон, голос был разбитым от сна и всего, что было до него.       Эти два слова обезоружили сильнее любой физической силы. Арсений замер, сердце колотилось где-то в горле. Он не мог повернуться, не мог посмотреть ему в глаза. Он боялся увидеть там отвращение. Или, что было ещё страшнее, ту же самую потерянность, что чувствовал сам.       Они лежали в тишине, притворяясь спящими, прислушиваясь к дыханию друг друга. Притворяясь, что мир за стенами этой комнаты не изменился безвозвратно.       Наконец, Антон пошевелился первым. Его рука медленно убралась с груди Арсения. Одеяло зашуршало, матрас пружинил под его весом. Арсений зажмурился, изображая сон, чувствуя, как Антон встаёт с кровати. Слышно было, как он находит на полу свои джинсы, как молча одевается. Потом шаги, направляющиеся к двери.       Арсений не выдержал. Он перевернулся. —Тош…       Антон остановился у двери, не оборачиваясь. Его спина была напряжена, лопатки резко выступали под кожей. —Мне нужно… в душ, — глухо сказал он и вышел, не посмотрев назад.       Дверь закрылась. Арсений остался один в комнате, пахнущей ими обоими. Он сел на кровати, схватившись за голову. Это был кошмар. Худший из возможных сценариев. Они не могли даже посмотреть друг на друга.

***

      Он вышел из комнаты через полчаса, уже под душем смыв с себя самые очевидные следы ночи, но не в силах смыть ощущение чужих рук на своей коже. На кухне стоял Антон. Он пил воду прямо из бутылки, глядя в окно на моросящий дождь. Он был в чистой футболке и спортивных штанах. Выглядел… обычным. Слишком обычным. Как будто ничего не случилось.       Услышав шаги, он обернулся. Взгляды встретились на секунду — и тут же разлетелись, как раскалённые угольки. Неловкость висела в воздухе плотной, тягучей пеленой. — Кофе будет? — спросил Антон, отворачиваясь к кофемашине. —Ага, — сипло ответил Арсений, садясь на стул.       Они молчали. Звук жужжащей кофемашины казался оглушительным. Арсений смотрел на затылок Антона, на знакомый изгиб шеи, и его пронзила острая, почти физическая боль. Вчера он мог прикоснуться к этой коже. Целовать её. А сегодня между ними выросла стена выше прежней.       Антон поставил перед ним кружку с кофе, от которого исходил пар. —Сахар там… вроде есть, — сказал он, глядя куда-то в пространство над головой Арсения. — Спасибо.       Ещё минут пять они сидели в гробовом молчании, потягивая слишком горячий напиток и отчаянно пытаясь найти хоть что-то нейтральное для разговора. Погода? Учеба? Вчерашняя вечеринка? Каждая тема была минным полем. — Слушай… — начал Арсений одновременно с тем, как Антон сказал: — Насчет вчерашнего…       Они замолчали, дав друг другу дорогу. Арсений кивнул, разрешая ему продолжать.       Антон тяжко вздохнул, проводя рукой по лицу. —Это… этого не должно было случиться.       Удар был точным и ожидаемым. Арсений почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. —Я знаю, — прошептал он, уставившись в свою кружку. — Мы были пьяны, злы, не в себе… — Антон говорил, глядя в стол, словно зачитывая оправдательный приговор. — Мы натворили ерунды. Испортили всё.       «Ерунды». Слово обожгло сильнее кипятка. Для Арсения это было самым важным, самым пугающим и самым настоящим, что происходило с ним за всю жизнь. А для Антона — «ерундой». Ошибкой. Оплошностью. — Да, — согласился Арсений, потому что не мог сказать ничего другого. Согласиться было безопаснее. Значит, он всё правильно понял. Значит, его самые страшные опасения сбылись. — Испортили.       Он поднял взгляд и увидел, как Антон сжал свою кружку так, что костяшки пальцев побелели. На его лице была не маска отвращения, а что-то другое. Мука. Растерянность. — Я не знаю, как теперь… быть, — тихо признался Антон. — Как смотреть тебе в глаза. — Никак, — горько констатировал Арсений. — Значит, так и будем. Не смотреть.       Он допил кофе, встал и отнёс кружку к раковине. Действия были механическими, тело двигалось само. —Я, наверное, пойду. К родителям на выходные. Надо помочь с дачей.       Это была ложь. Отчаянная попытка сбежать. Выиграть время, чтобы эта рана хоть немного затянулась.       Антон лишь кивнул, не глядя на него. —Понятно. Хорошо.       Арсений дошёл до двери, рука уже лежала на ручке. Он обернулся. Антон сидел, сгорбившись, уставившись в пустоту, и в его позе было столько беспомощности, что сердце Арсения сжалось. — Тош… —Давай просто… забудем, ладно? — перебил его Антон, и в его голосе впервые прозвучала мольба. — Забудем, как страшный сон. Попробуем… стать прежними.       Стать прежними. Вернуться в тот мир, где они были просто друзьями. В мир, который для Арсения больше не существовал. — Ладно, — снова согласился Арсений, потому что иного выхода не было. — Как страшный сон.       Он вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. Он стоял на лестничной площадке, прислушиваясь к тишине по ту сторону, и понимал — ничего прежнего уже не будет. Они могут пытаться, могут притворяться, могут делать вид, что ничего не было. Но трещина прошла не между ними. Она прошла через них самих. И ничто уже не могло склеить осколки обратно.       Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Дождь мочил его лицо, и он был благодарен за это. По крайней мере, теперь никто не видел его слёз.