Не его место

      Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь незадернутые шторы, упал Арсению прямо на лицо. Он зажмурился, пытаясь отвернуться, и тут же почувствовал, как раскалённые молотки ударили в виски. Голова. Голова была целой, но каждый её кусочек ныл, гудел и напоминал о вчерашнем виски. О вчерашнем...       Память вернулась обрывками. Холодный паркет под спиной. Грубые, почти жестокие прикосновения. Дыхание Антона с запахом алкоголя и отчаяния. Его собственное молчаливое согласие на это саморазрушение.       Он лежал на полу в гостиной, нагой, прикрытый скомканным пледом. Со вчерашнего вечера. Стыд, горячий и едкий, поднялся по пищеводу и застрял комом в горле. Он приподнялся на локте, и мир поплыл. Комната была пуста. Дверь в комнату Антона закрыта.       С трудом поднявшись, он натянул джинсы и побрёл на кухню. Там тоже никого. На столе стояла пустая бутылка из-под виски и одинокий чистый стакан. Ни следов завтрака, ни запаха кофе. Тишина.       Арсений включил кофемашину, прислонившись к столешнице и закрыв лицо руками. Что они натворили? Вчерашняя ночь не была близостью. Это было взаимное членовредительство. Попытка через боль и гнев доказать что-то друг другу и самим себе. И доказали они лишь то, что могут быть друг для друга источником не только счастья, но и мучительной боли.       Он ждал весь день. Читал уведомления на телефоне, бесцельно листал ленту, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Антон не возвращался. Его телефон молчал.       К вечеру тревога переросла в холодный, тошный страх. А если он не вернётся? А если, очнувшись от пьяного угара и осознав весь ужас вчерашнего, он просто сбежит? Окончательно и бесповоротно?       Арсений не выдержал. Он набрал его номер. Трубку взяли сразу, будто ждали. — Алло, — голос Антона был хриплым, усталым, но трезвым. — Ты где? — сразу выпалил Арсений.       Небольшая пауза. —В парке. Сижу. Думаю. — Я... я могу прийти?       Ещё пауза, более долгая. —Да. Ладно.

***

      Арсений нашёл его на их скамейке. Той самой, на которой они в школе делали уроки, а потом, став старше, тайком распивали бутылку сидра, мечтая о будущем. Антон сидел, сгорбившись, его руки были засунуты в карманы тонкой куртки, а взгляд устремлён куда-то в сторону заходящего солнца.       Арсений сел рядом, не касаясь его. Между ними лежала невидимая, но ощутимая полоса отчуждения. — Как голова? — первым нарушил молчание Антон, не глядя на него. — На месте. Но напоминает о себе. — Бывает.       Потянулась тягостная пауза. Вдали кричали дети, играя в футбол. — Вчера... — начал Арсений, но слова застряли. — Не надо, — тихо перебил его Антон. — Не надо про вчера. Я помню. И мне до сих пор стыдно.       Он наконец повернул голову. Его лицо было бледным, под глазами — тёмные круги, но в глазах стояла непривычная, горькая ясность. —Я вёл себя как последний ублюдок. Использовал тебя. И себя. Пытаясь заткнуть дыру в душе. Это непростительно. — Я тоже мог остановить, — возразил Арсений. — Но не стал. Потому что мне тоже было больно. И я тоже хотел забыться.       Антон кивнул, принимая его вину. —Мы оба хороши. — Он вздохнул и посмотрел на закат. — Я тут всё утро сижу и думаю. О маме. О нас. О той цене.       Арсений сжался внутри, ожидая продолжения. — И я понял одну вещь, — Антон говорил медленно, подбирая слова. — Да, это больно. Невыносимо больно — знать, что причиняешь страдание самому близкому человеку. И да, я, наверное, всегда буду чувствовать эту вину. Но...       Он повернулся к Арсению, и в его зелёных глазах, наконец, не было ни страха, ни отчаяния. Была решимость. —Но если бы мне сейчас предложили вернуть всё назад... Отменить тот разговор с мамой, нашу ссору, тот пьяный кошмар... но ценой того, чтобы стереть и всё остальное... Наши утра. Наши смех. То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу... Я бы не согласился.       Арсений перестал дышать. — Я не жалею о нас, Сюш, — твёрдо сказал Антон. — Я испугался. Растерялся. Позволил страху и чувству вины взять верх над всем остальным. И я принёс тебе боль. За это я прошу прощения. — Он помолчал, глядя ему прямо в глаза. —Но я не хочу отказываться от тебя. От нас. Цена высока. Но ты... ты того стоишь. Стоишь всей этой боли и всех этих сложностей.       Слёзы, горячие и солёные, выступили на глазах у Арсения. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони. —Долбаный идиот, — прохрипел он, но в голосе его не было злости, только облегчение, такое всепоглощающее, что подкашивались ноги. — Я же говорил тебе. Мы справимся. — Да, — Антон слабо улыбнулся, и это был первый за много дней его по-настоящему живой взгляд. — Просто... в следующий раз, когда я буду ныть и пытаться сбежать, просто прибей меня к полу гвоздями. Окей? — Будет сделано, — Арсений хмыкнул, чувствуя, как каменная глыба сваливается с его груди.       Он осторожно, давая тому возможность отстраниться, протянул руку и накрыл ею ладонь Антона, лежащую на скамейке. Тот не отдернул её. Наоборот, перевернул и сплел свои пальцы с его пальцами. Крепко. Намертво.       Они сидели так, держась за руки, как два мальчишки, и смотрели, как солнце медленно тонет в багровом мареве за горизонтом. Буря прошла. Она оставила после себя выжженную землю, вывороченные с корнем деревья и раны, которые ещё долго будут заживать. Но они пережили её. Вместе.       И когда они шли обратно к дому, их плечи снова соприкасались, а в карманах их курток были спрятаны сцепленные руки, Арсений понял: их любовь, возможно, и не была идеальной. Она была испуганной, неуклюжей, порой эгоистичной и ранимой. Но она была сильной. Достаточно сильной, чтобы выдержать любую грозу. Лишь бы оставаться вместе.