Wonderlend

Семь лет назад. Штаб революции. Завод «Аурум». Воздух в заброшенном цеху был густым, словно бульон, сваренный из дыма дешевых сигарет, человеческого пота, адреналина и сладковатого запаха ржавчины. Пахло порохом и кровью — их собственной кровью, впитавшейся в бетонный пол. Пять фигур столпилось над самодельным столом, сколоченным из ящиков. На нем лежала потрепанная карта столицы, исписанная пометками. Завод «Аурум», давший государству его имя — AZ, — был их последним рубежом. Их Алагейзой. Ким Хонджун, двадцатитрехлетний оратор, стоял, уперев в стол белые костяшки пальцев. Его лицо, еще не огрубевшее до маски безразличия, горело огнем фанатичной веры. В его жилах стучал не пульс, а барабанная дробь грядущей истории. — Они держат оборону на Проспекте Красок, — сиплым, от усталости, голосом произнес Пак Сонхва. Его правая рука. Его стратег. Его ангел-хранитель и личный демон. Белая рубашка Сонхвы была расстегнута, на рукаве красовалась самодельная повязка, а на лице — сажа и усталость, не способные скрыть острую, ястребиную красоту. — У них бронетранспортеры, Хон. Штурм в лоб — это самоубийство. Мы потеряем последних людей. — Тогда мы берем их с фланга! — это был Минги, самый безрассудный и пылкий из них. На его поясе, как бусы, висели гранаты. — Через старые канализационные туннели. Я изучал схемы. Мы можем выйти прямо к тылам! — В туннелях могут быть ловушки, — мягко, но настойчиво возразил Уен, всегда осторожный, всегда сомневающийся голос разума. — Или они их уже минировали. Мы рискуем всем отрядом. — Рискуем?! — голос Хонджуна прозвучал, как хлыст, разрезая споры. Он выпрямился во весь свой рост, и его взгляд, горящий и неотвратимый, обжег каждого. — Мы уже все рискуем! Каждую секунду! Мы не сражаемся за клочок земли, как наемники! Мы сражаемся за идею! Он ударил кулаком по карте. — За то, чтобы дочь твоего брата, Минги, больше не продавали в бордели за долги отца! За то, чтобы твои родители, Уен, не умерли в нищете, потому что их пенсию украли чиновники! За то, чтобы проститутки с Бордельного переулка могли поднять головы и стать людьми! Чтобы наши дети не росли в страхе перед ночным стуком в дверь! Он был рожден для этого. Сын генерала, впитавший с молоком матери тактику и стратегию, и светской львицы, научившей его очаровывать, манипулировать и всегда оставаться незапятнанным. В школе он собирал вокруг себя толпы, подчиняя одноклассников силой харизмы, используя их для своих проектов. На дипломатическом факультете он увидел всю гниль системы изнутри и понял — реформы невозможны. Нужен огонь. Нужна кровь. И он нашел тех, кто поверил. Не последователей — союзников. Братьев. — Они думают, что мы грязь под их начищенными сапогами! — его голос гремел под сводами цеха, заставляя вибрировать старую арматуру. — Но сегодня мы покажем им, что эта грязь может их поглотить! Мы — молот, который разобьет их прогнивший, лживый мир на осколки! И из этих осколков мы построим новый! Сильный! Справедливый! Свободный! И если для этого нам придется запачкать руки в крови, то мы запачкаем их! Но это будет честная кровь! Не та, что течет по жилам вампиров, сосущих соки из нашего народа! Они смотрели на него с обожженными верой глазами. Все, кроме Сонхвы. Тот смотрел сквозь него, видя не только пламенного оратора, но и измученного человека. Видя ту неизбежную, страшную цену, которую Хонджун заплатит за эту победу. Цену, которую заплатят все они. Три месяца спустя. Зал заседаний бывшего Парламента. Победа пахла не порохом, а дорогой политурой, старыми книгами и страхом. Сладковатым, кислым запахом страха тех, кто теперь сидел перед ним, старых министров и сенаторов, дрожащих за свои жизни и счета в иностранных банках. Хонджун сидел в кресле председателя. На нем был новый, идеально сидящий мундир, сшитый специально для этого дня. Революция победила. Старый режим пал. И теперь начиналось самое сложное. Строительство. — Пункт первый: ратификация Декрета о роспуске Собрания Рабовладельцев и национализации ключевых отраслей, — голос Сонхвы был холоден, деловит и невероятно усталый. Он отчитывался, глядя в бумаги, но видел все. — Мы не ратифицируем этот беспредел! — старый министр финансов, человек с лицом, похожим на сморщенное яблоко, вскочил, трясясь от ярости и страха. — Это беззаконие! Вы… вы узурпаторы! Вы разрушили экономику! Вы… Хонджун медленно поднял на него глаза. Взгляд был не горящим, как раньше, а тяжелым, как свинец. В нем не было огня — только холодная тяжесть власти. — Закон, — тихо, но четко произнес он, и его голос прозвучал громче любого крика, — это то, что пишем мы. От имени народа. А вы… вы — вчерашний день. Вы — история. И ваше место — в архивах. Или в могиле. Он чуть заметно кивнул стоявшему у стены охраннику. Выстрела не было. Только глухой удар приклада автомата, и старика, захлебывающегося проклятиями, выволокли из зала. Остальные замерли, поняв всё. Воздух сгустился, стал вязким и сладким, как кровь. Вечером того же дня они собрались в том же зале — четверо победителей. Но воздух между ними был густым, как смог, и пахло не победой, а надвигающейся грозой. — Ты обещал им свободу, Хон, — тихо сказал Минги, вертя в руках ту самую, так и неразорвавшуюся гранату, словно ища в ней утешение. — Обещал выборы. Народовластие. А сегодня… сегодня ты расстрелял делегацию рабочих с фабрики «Свет». Они требовали всего лишь повышения зарплаты до прожиточного минимума! Они наши люди! — Они требовали под угрозой забастовки! — голос Хонджуна прозвучал резко, в нем зазвенела сталь. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на них сверху вниз. — На ключевом оборонном предприятии! В военное время, каким является для нас сейчас каждый день, это саботаж! Это удар в спину! Я не могу позволить ни одной слабости. Ни одной! Иначе все, что мы построили, рухнет в один миг! — Это не слабость, это справедливость! — взорвался Уен, вскочив. Его доброе лицо было искажено болью. — Ради чего мы все это затеяли, Хон? Ради чего я отправил на тот свет своих друзей? Чтобы ты стал новым диктатором? Чтобы ты стрелял в тех, за кого мы якобы сражались?! — Ради стабильности! — Хонджун ударил кулаком по столу. Хрустальная пепельница подпрыгнула, она звучала также напугана как и все люди в мире…Его лицо исказила гримаса гнева, но в глубине глаз плескалась паника. Паника человека, который чувствует, как почва — его идеалы, его мечты — уходит из-под ног, и остаются только голые, безжалостные законы власти. — Чтобы все это не рухнуло! Вы что, не видите? Они там, на улицах, ждут хлеба и зрелищ! А мы можем дать им только порядок! Железный порядок! Иначе нас сомнут, и все вернется на круги своя! Вы хотите этого?! — Твой отец, генерал Ким, гордился бы тобой, — с горькой, язвительной усмешкой бросил Минги. Он посмотрел на мундир Хонджуна. — Настоящий продолжатель династии. Только династии не просветителей, а тиранов. Это было ниже пояса. Слишком больно. Хонджун побледнел, как полотно. Его отец, человек чести и долга, выбросился под поезд, когда узнал, что единственный сын возглавил «банду кровавых мятежников». Его мать, сломленная позором, умерла через неделю от тихой горячки, не вынеся взглядов соседей. — Вон, — прошипел он, и в его голосе зазвучал опасный, звериный отзвук. — Все. Вон. Сейчас же. Они ушли. Минги, швырнув на пол гранату — теперь уже просто кусок металла. Уен, сгорбившись, как будто нес на плечах весь груз своего разочарования. Все, кроме Сонхвы. Тот остался сидеть, глядя на Хонджуна с тем же пронзительным, всевидящим взглядом, который видел его насквозь еще в цеху. — Они предатели, Сонхва, — голос Хонджуна внезапно сорвался, в нем послышалась старческая, беспомощная усталость. Он потер виски пальцами. — Они не понимают. Они хотят все разрушить, вернуться к хаосу. — Они хотят того, что ты им обещал, — безжалостно, как палач, констатировал Сонхва. — Они верят в сказку. В ту самую, что ты им рассказал. — Обещания, — Хонджун горько усмехнулся, — даются детям и дуракам, которые верят в сказки. Государство — не сказка, Сонхва. Это — машина. И у нее нет сердца. Только шестеренки и рычаги. Ночь. Личный кабинет Хонджуна. Он не спал. Перед ним на столе лежали разложенные папки. Досье. На Минги. На Уена. Доносы, прослушки, отчеты агентов. Они не просто не соглашались. Они планировали. Сместить его. «Вернуть истинную революцию». Создать свой, «более справедливый» совет. «Они не понимают… Они, как дети, играющие с огнем. Я не могу упасть. Если я упаду, все это… все, что мы построили ценой такой крови… рассыплется в прах. И их убьют первыми. Те сановники, что ждут в тени. Или новые демагоги. Я спасаю их. Слышишь, Минги? Я спасаю тебя от тебя же самого. Я спасаю вас всех от вас же самих». Это была та же неумолимая, эгоцентричная логика, с которой он в детстве манипулировал матерью, чтобы та купила ему новую игрушку или позволила прогулять школу. Весь мир вращался вокруг него. Его воли. Его видения. Его правды. Дверь открылась без стука. Вошел Сонхва. В его опущенной руке болтался пистолет. Он подошел к столу и положил перед Хонджуном еще одну папку. Самую толстую. — Они арестованы, — сказал он коротко. Его лицо было каменной маской, но глаза… в них было что-то неуловимое, что-то сломленное. — Минги, Уен и еще семеро из их группы. Ждут приказа. Хонджун поднял на него глаза. В его взгляде не было удивления. Была лишь бездонная, утомленная пустота, как после долгой болезни. — Ты знал? — спросил он тихо. — Знал, что они готовят? — Я всегда знаю всё, Хон, — так же тихо ответил Сонхва. — Это моя работа. Следить за тем, чтобы твоя мечта не рассыпалась от чьей-то глупости или предательства. Они смотрели друг на друга через весь кабинет, заваленный картами и проектами нового мира. Семь лет дружбы. Семь лет борьбы в подполье, семь лет делить один паек хлеба на двоих. Любви, которая так и не смогла стать чем-то большим, но и не могла исчезнуть, превратившись в болезненную, неизлечимую связь. — Они были нашими друзьями, Сонхва, — голос Хонджуна дрогнул. — У тебя не может быть друзей, — голос Пака дрогнул лишь на миллиметр, но это было заметно. — Только подданные. Или мертвецы. Третий вариант — это слабость. А слабость смертельна. Хонджун медленно, как автомат, кивнул. Он подошел к огромному окну, глядя на ночной город, который теперь целиком и полностью принадлежал ему. Ценой всего. Ценой их с Сонхвой юности. Ценой дружбы. Ценой души. — Я никогда не подниму на тебя руку, Сонхва. Никогда, — он сказал это в стекло, глядя на свое отражение. — Ты — единственное, что у меня осталось от… от того, кем я был. — Я знаю, — Сонхва стоял за его спиной, неподвижный, как статуя. — Ты… останешься? — Кому-то надо прибирать за тобой бардак, — в его голосе прозвучала привычная сухая насмешка, но в ней не было веселья. Только усталость. — И следить, чтобы ты не натворил еще большей ерунды. Хонджун обернулся. Его лицо было искажено такой незащищенной, детской болью и таким всепоглощающим одиночеством, что Сонхва невольно отвел взгляд. Выдержать это было невозможно. — Приказ… — Хонджун сделал глубокий вдох, выпрямился, и маска власти снова сползла на его лицо. — Утверждаю. Сонхва коротко кивнул, развернулся и пошел к двери. Его шаги были твердыми, но каждый отдавался в тишине, как удар молотка по гробу. — Сонхва! Тот остановился, не оборачиваясь. — Это… этого ли мы хотели? — голос Хонджуна был шепотом, полным потерянности. — Стоило оно того? Пак Сонхва замер на мгновение. Он смотрел в щель приоткрытой двери, в темный коридор, который вел из светлого кабинета прямо в ад. — Спроси нас через семь лет, Хонджун, — тихо бросил он через плечо. — Если к тому времени мы еще будем помнить, кто мы такие. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Хонджун остался один в гробовой тишине своего триумфа. Утром он подпишет первые указы о создании Службы Государственной Безопасности AZ и о временной легализации борделей «для поддержания морального духа трудящихся и снятия социальной напряженности». Все обещания о свободе, выборах и народовластии канут в Лету, как дым от костров, на которых сжигали книги старого режима. А через год, на первом грандиозном военном параде, он заметит в строю молодого, яростного капитана с горящими глазами — Чхве Сана. Тот будет смотреть на него не со страхом, не с расчетом, а с таким чистым, безоговорочным обожанием, что это резануло глаз. И в душе Хонджуна, выжженной дотла и заваленной пеплом сожженных идеалов, шевельнется что-то похожее на надежду. Найти того, кто будет видеть в нем не кровавого тирана, не циничного правителя, а того самого пламенного идеалиста с горящими глазами из заброшенного цеха. Даже если эту роль придется играть до конца своих дней.