Wonderlend

Воздух в кабинете Фюрера был густым, словно элексир покорности, созданный из ароматов старой кожи дорогих переплетов глупых книг, выдержанного коньяка, ладана и едва уловимого, но стойкого запаха человеческого пота, смешанного с влажной плотью и властью. Пылинки, поднятые в воздух, лениво танцевали в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь витраж высокого окна, освещая фигуру, застывшую в центре комнаты в позе немого ожидания. Чхве Сан стоял на коленях, его спина, обнаженная и испещренная геометрией старых серебристых шрамов и свежих багровых полос, была выгнута в идеальной арке. Каждое дыхание отдавалось напряжением в мышцах, заставляя его концентрироваться на простейшей функции, чтобы не потерять контроль. Внутри него, в самом сокровенном и унизительном месте, давили два бильярдных шара. Холодные, идеально гладкие, абсолютно чужие сферы, ставшие орудием его наказания и частью священного для него ритуала. «Он наблюдает. Считает каждый мой вздох. Видит каждую дрожь. Вся его необъятная мощь, вся ярость Бога сейчас направлена на меня. Только на меня. Я — центр его вселенной в этот миг. Какая честь… какая привилегия — быть полем для его экспериментов», — мысли текли расплавленным свинцом, смешивая боль, стыд и пьянящее упоение. В роскошном кресле из черного дерева, откинувшись назад, сидел Ким Хонджун, Фюрер государства AZ. Молодой, с чертами, словно сошедшими с античного бюста, он наблюдал за Саном с выражением легкой, почти скучающей отстраненности. В его длинных, ухоженных пальцах — тех самых, что с одинаковой легкостью подписывали смертные приговоры и ласкали хрупкие позвонки на шее — покоился бокал с рубиновым вином, игравшим в свете заката. — Активнее, — его голос, низкий и бархатный, лишенный каких-либо эмоций, разрезал тишину, как скальпель. — Ты расслабляешься. Недостойно. «Голос… он одним звуком проникает прямо в мозг, выжигая все лишнее. Оставляет только суть — его волю», — Сан послушно, почти механически, сжал внутренние мышцы, заставляя шары сместиться глубже, к самому болезненному пределу. Тупая, распирающая боль отозвалась эхом во всем теле, вырвав из горла сдавленный, хриплый выдох. Он не смел стонать. Не смел просить. Его роль — терпеть. Быть сосудом, алтарем, глиной. — Лучше, — протянул Хонджун, делая маленький, изысканный глоток. Алый рубин вина исчез за его тонкими губами. — Если бы ты демонстрировал такую же концентрацию и послушание на поле боя, а не только здесь, на полу моего кабинета… цены бы тебе не было, мой генерал. Надеюсь, ты, наконец, осознал разницу между слепым геройством и дисциплиной. Он говорил спокойно, но каждое слово било больнее, чем удар хлыста, оставляя невидимые шрамы на душе. Сан чувствовал, как по его щекам катятся предательские, горячие слезы стыда. Он провалил операцию. Потерял стратегический пост. Из-за его приказа погибли десятки людей. И вместо честного расстрела он удостоился этой… милости. Личного, интимного наказания от самого Фюрера. «Я недостоин. Я ничтожество. Он, занятый судьбой нации, тратит на меня свои драгоценные минуты, свою божественную энергию… Я должен быть благодарен. Я благодарен». Хонджун медленно, с кошачьей грацией, поднялся и, не спеша, приблизился к нему. Острый, как бритва, носок его сапога, начищенного до ослепительного зеркального блеска, мягко, но неумолимо уперся в промежность Сана, усиливая давление, не давая шарам выскользнуть. Кожаный мысок впивался в плоть, обещая новый виток боли. — Ты выглядишь, как самая отчаянная, жаждущая шлюха с самых гнилых задворков Бордельного Квартала, — голос Хонджуна стал тише, похотливее, приобрел опасную, сладковатую ядовитость. — Словно твоя единственная, ничтожная цель — собственное, животное удовольствие. Но ты забываешь, Чхве Сан, что даже шлюха работает на клиента. Все ее существо, каждая клеточка, должна быть направлена на то, чтобы угодить, предвосхитить желание. Почему ты вечно забываешь эту простую, базовую истину? Мне уже поднадоело вбивать ее в твою пустую, солдатскую голову. Может, стоит выжечь ее каленым железом? Чтобы запомнил раз и навсегда. Внезапно в дверь постучали. Три отрывистых, идеально отмеренных удара, высекавших из дерева звук абсолютной власти. Никто, кроме одного человека, не смел входить сюда без вызова. Хонджун не ответил, не повернулся. Но дверь открылась. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Пак Сонхва. Правая рука Фюрера. Человек, в чьих жилах, казалось, текла не кровь, а ледяная вода, спокойная как затонувший лайнер. Его безупречная парадная форма, белые, стерильные перчатки и волосы, собранные в тугой, зализанный пучок, были живым укором похабной, животной сцене, которую он застал. Его взгляд, холодный и острый, как хирургический скальпель, скользнул по фигуре Сана с ног до головы, и в глубине его глаз, на дне, вспыхнула и тут же погасла быстрая, как молния, искра чистейшей, неразбавленной ненависти. Но ни один мускул не дрогнул на его отполированном, как мрамор, лице. — Фюрер, вам стоит поторопиться, — его голос был ровным, вежливым и абсолютно безжизненным, как зачитывание протокола. — Совет министров ждет вашего вердикта по бюджету. А вам, Господин Чхве, — он перевел взгляд на Сана, и его тонкие губы тронула едва заметная, язвительная, почти ласковая улыбка, — я настоятельно рекомендую обратиться к врачу. Выглядите… крайне нездорово. Прямо-таки источаете нездоровье. Бледность вас не красит. Сан почувствовал, как его внутренности сжимаются в тугой, болезненный комок от унижения. Взгляд Сонхвы, полный презрения, был в тысячу раз хуже любой порки. В этот миг он ненавидел его почти так же сильно, как обожествлял Хонджуна. Почти. «Он наслаждается этим. Кайфует. Видит меня в таком… в таком виде и внутренне ликует. Гад. Холодный, расчетливый ублюдок. Он просто завидует! Завидует тому, что Господин снизошел до меня! Уделяет внимание мне! Мне одному!» Хонджун, не удостоив Сана больше ни взглядом, ни словом, медленно кивнул Сонхве, отводя носок сапога. — Идем. Они вышли, оставив дверь приоткрытой. Сан застыл, слушая твердые, уверенные шаги Сонхвы и более легкие, почти бесшумные Хонджуна — удаляются по мраморному коридору. Стыд, ярость и горькое, тошное отчаяние волной накатили на него, угрожая смыть последние остатки самообладания. Он не просто провалил задание. Он опозорил себя, свое звание перед единственным человеком, чье мнение для него что-то значило. И дал этому мерзкому Сонхве еще один, самый веский повод для насмешек и злорадства. Его тело, доведенное до предела болью и унижением, дрогнуло. Мышцы, измученные долгим, неестественным напряжением, сдались. Он разжал сведенные руки, и шары, окровавленные и липкие, с глухим, влажным стуком выкатились на паркет, оставляя за собой грязные следы. «Провал. Абсолютный. Полный и окончательный. Я — ничто. Отстой. Он больше никогда…» Он попытался подняться, оттолкнуться от холодного, скользкого пола, но ноги, онемевшие и ватные, не слушались. Резкая, разрывающая, живая боль, острее любой пули, пронзила его насквозь, от растерзанного ануса до самого горла, выжигая все внутри. Темпера поплыла перед глазами, краски мира смешались в багровое пятно. Последнее, что он увидел, прежде чем погрузиться в бездонную, спасительную тьму, — это насмешливый, торжествующий взгляд Пака Сонхвы, застывший в его памяти, как фотография. Сознание вернулось к нему не светом, а запахом. Резким, едким, химическим смрадом антисептика, вступающего в реакцию с гниющей органикой и едкими парами неизвестных реагентов. Он лежал лицом вниз на чем-то мягком и неестественно ярком — старом, вонючем ковре цвета ядовитой фуксии, заляпанном пятнами крови, рвоты, кислот и Бог весть чего еще. — А вот и наша главная достопримечательность очнулась, — раздался знакомый, нервный голос где-то сбоку. — Добро пожаловать обратно в мир грешных, Главнокомандующий. Хотя, глядя на состояние вашей спины, «живых» — это слишком громко сказано. Скорее, «еще не до конца разложившихся». Чон Юнхо склонился над ним, перекрывая скудный свет единственной лампочки. Его лицо, осунувшееся и мертвенно-бледное, освещалось мерцающим, призрачным светом горелки Бунзена, на которой что-то булькало в колбе с подозрительным фиолетовым оттенком. В глазах, глубоко утонувших в темных, синячных кругах, прыгали безумные, лихорадочные искорки. Его длинные, костлявые, невероятно красивые пальцы в перчатках, пропитанных засохшими выделениями, тыкали и щупали его рваную спину. — Интересно-интересно-интересно, — бормотал он, склонив голову набок, как сорока. — Рваные, но не глубокие края… Интересная кровопотеря… Шестихвостка? Нет. Это что-то новенькое. С лезвиями? Но лезвия, даже тупые, оставили бы более… предсказуемый рисунок. А это… А-а, понял! — он хлопнул себя по коленке, и с него посыпались крошки засохшей грязи. — Это ж надо! Тупые лезвия, но с насечками! Чтобы не резать, а рвать! Ха! Жестоко и с выдумкой. Чья работа? Наш милый полковник Хисаги? Нет, у того воображения хватит только на тупое, прямолинейное насилие… Может, сам наш божественный Фюрер баловался в свободную минутку? Решил поэкспериментировать на любимом материале? Сан попытался пошевелиться, отстраниться от этих кошмарных прикосновений, и белая, обжигающая дотла молния боли пронзила его, заставив сдавленно, по-собачьи застонать. — Тихо, тихо, моя прелесть, не дергайся, — безразличным тоном проворчал Юнхо, выливая на его раны прямо из склянки без этикетки струю мутной, маслянистой жидкости. Жидкость вступила в реакцию с плотью, зашипев, задымившись и подняв в воздух запах паленого мяса и горького миндаля. Боль стала абсолютной, всепоглощающей, белой и чистой, как раскаленный добела металл. Сан вцепился окровавленными пальцами в ворс вонючего ковра, пытаясь вбить себя в пол, чтобы не закричать, не заплакать, не сойти с ума. «Это часть искупления. Наказание. Очищение. Надо терпеть. Принять. Прожить. Он… он ведь все равно послал меня сюда. Значит, я еще нужен. Значит, не все потеряно», — цеплялся он за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Фюрер… — с трудом, сквозь стиснутые зуба, выдавил он, чувствуя, как губы слипаются от жажды. — Он… смиловался? — Смиловался? — Юнхо фыркнул, отшвырнув пустую склянку через все помещение. Та со звоном разбилась о стену, добавив новый аромат в общую вонь. — Сан, Сан, мой милый, наивный, глупый Сан… Ты все еще не понял, да? Хон с тобой играется. Как мальчишка-садист с букашкой. Он отрывает ей лапки и смотрит, как она шевелится. А со сломанными, раздавленными букашками играть скучно и неудобно. Поэтому он и отдает тебя на починку. В лучшую в мире мастерскую по починке сломанных игрушек. Я — механик при дворе тирана. Шарманщик, настраивающий его шарманки. Все гениальное — просто, как шило в жопе. В твоей, если конкретнее. Он говорил это с такой леденящей, отстраненной, почти научной холодностью, что у Сана сжалось сердце, и впервые за сегодняшний день по его щеке скатилась слеза не от физической боли, а от прозрения. Но даже в этой горькой правде он нашел свое утешение. «Я нужен. Пока я исправен, пока меня можно починить… я нужен. Я — его вещь. И он не выбросил меня на свалку. Он отдал в ремонт». Эта мысль, извращенная и жалкая, была единственным лучом света в кромешной тьме его унижения и отчаяния. Он слабо, почти идиотски улыбнулся в ворс ковра и снова провалился в небытие, под аккомпанемент безумного, бормочущего монолога доктора, уже увлеченного приготовлением нового адского зелья.