Wonderlend

Три года назад. Парад в честь третьей годовщины «Освобождения». Город был погружен в тщательно срежиссированную эйфорию. С трибун, задрапированных алыми полотнищами с монограммой «AZ», сыпался дождь из позолоченной бумаги, призванный имитировать золотой век. По брусчатке, отполированной до блеска тысячами сапог, чеканили шаг безупречные шеренги солдат — не люди, а ожившие монументы новой эпохи. Воздух был густым, как кисель, представленный смесью запахов жареной на дешевом масле уличной еды, человеческого пота, лака для сапог и чего-то незримого, но ощутимого — страха. Он висел, как угарный газ, не имея запаха, но отравляя все вокруг, пропитывая легкие и души. На центральной трибуне, возвышаясь над этим морем лиц, как капитан на мостике дредноута, стоял Ким Хонджун. Его новый мундир, сшитый из ткани цвета ночной грозы, сидел на нем с безупречной, почти театральной точностью. Он был не просто человеком; он был иконой, воплощением воли нации. Его лицо, обращенное к толпе, излучало доброжелательную, но непререкаемую твердость. Рука, взметнувшаяся в приветственном жесте, была не просто рукой — это был скипетр, чья траектория вызывала громовые, отрепетированные раскаты одобрения. Его глаза, скрытые для толпы под легкой поволокой уверенности, видели все. Он видел заученные, деревянные улыбки родителей, прижавших к себе детей. Видел пустые, уставшие глаза стариков, помнивших другие времена. Видел, как сжатые кулаки в карманах рабочих костюмов выдавливают ткань. Он видел, как его гвардейцы в штатском, похожие на стаю поджарых гончих, косятся выискивают в толпе малейшую гримасу неодобрения, малейший взгляд, задержавшийся слишком долго. Эта «победа» была хрупкой, как венецианское стекло, и так же легко могла рассыпаться от одного неверного движения. Ему нужен был не просто страх, цементирующий власть. Ему нужна была вера. Живая, горячая, фанатичная. И в этот день, под палящим солнцем, он ее нашел. Его взгляд, методично скользивший по шеренгам марширующих офицеров, вдруг зацепился, словно крючком. Молодой лейтенант, стоявший по стойке «смирно» со своим взводом. Пока другие отдавали честь с механической, отрепетированной точностью, этот — горел изнутри. Его глаза, широко распахнутые, с темными, почти наркоманскими зрачками, были прикованы к трибуне с таким обожанием, таким немым, животным благоговением, что это резало глаз даже на фоне всеобщей, истеричной лояльности. В его лице, застывшем в маске воинского долга, не было ни капли страха, ни тени расчета. Только чистая, безоговорочная, первобытная вера. «Интересно, — холодная, аналитическая шестеренка в разуме Хонджуна щелкнула, включившись. — Актер? Слишком искренне. Идиот? Слишком собран. Или… алмаз? Требующий лишь умелой огранки, чтобы стать самым драгоценным в моей короне». Чхве Сан в тот момент действительно перестал дышать. Ему казалось, что даже его сердце замерло, застыв в такт мощной, гипнотической дроби военного оркестра. Он видел не просто человека у власти. Он видел живое божество. Воплощение мечты. Его собственная жизнь, бедная и унылая, как грязная лужа, пронеслась в его памяти кадрами старого, заезженного фильма. Захудалый квартал на окраине, где вонь нищеты была гуще тумана. Вечно пьяный, озлобленный отец-инвалид, проигравший здоровье на заводе старого режима. Мать, умершая от чахотки в муках, потому что денег на лекарства не было, а государственные клиники были пустыми склепами. Он сам, вечно голодный мальчишка, пробивавшийся в кадетский корпус не по блату, а вырвавший место своими окровавленными костяшками в уличных драках и вызубренной до колик в висках, до головокружения, теорией. Он дрался не за карьеру, не за чины. Он дрался за свое право служить не старому режиму прогнивших, вороватых генералов, а чему-то большему. Чему-то чистому и сильному. И вот Оно стояло перед ним. Плоть от плоти той самой силы, того самого железного порядка и высшей справедливости, о которых он грезил в своих самых сокровенных мечтах. Хонджун в своих пламенных речах по радио говорил не о власти, а о долге. Не о подчинении, а о служении. Не о тирании, а о спасении. Сан верил каждому слову, каждой запятой. Он яростно спорил с сослуживцами-скептиками, с пеной у рта доказывая гениальность и необходимость каждого, даже самого жестокого указа Фюрера. Он видел не расстрелы «предателей», а хирургическое очищение организма нации от раковой опухоли. Не диктатуру, а единственно возможное спасение от хаоса. И сейчас, глядя в те легендарные, пронзительные глаза, он чувствовал, как его душа, вся его сущность, готова выпорхнуть из груди и упасть ниц, прильнуть к пыльным сапогам этого человека. «Он смотрит на меня. Святейший, непогрешимый смотрит на меня. Видит меня», — и это осознание было слаще любой похвалы, любой награды. Хонджун медленно, почти незаметно для постороннего глаза, кивнул в его сторону и что-то тихо, одними губами, сказал стоявшему рядом Пак Сонхве. Тот, не меняя выражения своего отполированного, как маска, лица, лишь слегка нахмурил идеальные брови. Его взгляд, холодный и острый, как шило, скользнул по Сану, сканируя, оценивая, впитывая каждую деталь. Затем он так же незаметно достал из кармана тонкий серебряный блокнот и что-то каллиграфическим почерком в нем записал. Два дня спустя. Кабинет Фюрера. Сан стоял по стойке «смирно» так, будто от этого зависела судьба вселенной. Ему казалось, что грохот его сердца, бешено колотившегося в груди, заглушает не только тиканье массивных напольных часов в углу, но и саму тишину, повисшую в кабинете. Он был в своей лучшей, отутюженной до остроты форме, тщательно выбрит, и от него пахло дешевым, но резким одеколоном, который он купил специально для этого дня. Кабинет был огромен, пугающе роскошен и дышал холодной, подавляющей мощью. За массивным столом из черного дерева, похожим на алтарь, сидел Хонджун. А у огромного панорамного окна, спиной к ним, неподвижно, как тень, стоял Пак Сонхва, наблюдая, как далеко внизу копошится город. — Лейтенант Чхве Сан, — голос Фюрера был спокоен, бархатист и лишен привычной металлической твердости, звучавшей с трибун. Он был… обычным. Почти человеческим. И от этого становилось еще невероятнее. — Ваши служебные показатели… впечатляют. Лучший стрелок не только в вашей дивизии, но, по некоторым данным, и во всем восточном округе. Блестящие оценки по тактике и военной истории. И, как мне доложили, — здесь в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая улыбка, — Вы весьма активно… просвещаете своих сослуживцев относительно политики и идеологии нового правительства. Сан почувствовал, как горячая кровь приливает к его лицу, окрашивая щеки в яркий румянец. — Так точно, мой господин! Я… я просто считаю своим долгом донести истину. Вашу истину. Многие не понимают, что выносить сор из избы, сеять панику и сомнения в военное время — это не просто глупость, это самое настоящее предательство. Что та жесткость, которую некоторые осмеливаются критиковать, — это высшая форма милосердия! Милосердия к тем, кого еще можно спасти железным порядком и ясной целью! Он говорил горячо, с искренним, неукротимым огнем в глазах, жестикулируя, забыв о стойке «смирно». Хонджун слушал, слегка склонив голову набок, с тем же едва уловимым, загадочным подобием улыбки на губах. «Боже мой, он… он идеален, — думал Хонджун, не отрывая от него взгляда. — Он не просто слепо верит, как те фанатики, что готовы сжечь себя на костре. Он верит фанатично, но при этом его вера подкреплена умом, дисциплиной и яростью воина. Он — как тот прекрасный, выдрессированный щенок, который готов по первому моему слову разорвать глотку любому, и при этом у него зубы и инстинкты голодного волка. Он… ответ. Ответ на все мои сомнения». — Вы считаете, что я поступаю справедливо, лейтенант? — Хонджун мягко подался вперед, его пальцы сложились в замок на столе. Это был не вопрос, а тест. Лакмусовая бумажка для души. — Даже когда приходится принимать… самые трудные, самые непопулярные решения? Даже когда цена этих решений измеряется в человеческих жизнях? Сан не дрогнул ни на миг. Его взгляд был чист и ясен. — Абсолютно справедливо, мой господин! Дерево нельзя вырастить сильным и плодоносным, не обрезая сухие, больные ветви. Государство — это живой, сложный организм. И чтобы он был здоров и силен, иногда приходится прижигать раны каленым железом. Это не жестокость. Это — необходимость, продиктованная самой жизнью. Я… я это глубоко понимаю и всем сердцем принимаю. В его голосе не было и тени сомнения, ни малейшей фальшивой ноты. Только непоколебимая, как гранит, убежденность. Та самая, которую Хонджун когда-то видел в глазах Минги и Уена в том пыльном цеху, но без их надоедливых вопросов, без их слащавого морализаторства, без их глупой, детской веры в «справедливость для всех». У окна Сонхва тихо, но отчетливо фыркнул. Звук был едва слышен, подобный шипению змеи, но Сан его уловил и внутренне сжался, как от удара током. Этот человек, эта «правая рука», этот холодный, бездушный механизм, всегда смотрел на него с таким леденящим, неподдельным презрением, что это было почти физически больно. — У вас нет семьи, лейтенант? — спросил Хонджун, переходя к следующему, ключевому пункту. — Никого, мой господин. — Голос Сана на мгновение дрогнул, но не от горя, а от гордости. — Только долг. Долг перед вами и государством AZ. Они — моя единственная семья. Идеальный ответ. Чистый, незамутненный холст. Глина, готовая принять любую форму. Хонджун медленно поднялся из-за стола. Он был немного ниже Сана, но, подходя к нему, казалось, вырастал до гигантских размеров, заполняя собой все пространство комнаты. — Долг… — он протянул руку и поправил идеально лежащий погон на мундире Сана. Прикосновение было легким, почти отеческим, но от него по всему телу Сана пробежали электрические мурашки, а в паху неприлично горячо дрогнуло. — Долг — это скучно, лейтенант. Сухо. Безлико. Я предлагаю вам нечто большее. Не долг. Веру. Не службу. Цель. Он подошел вплотную и посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд был пронзительным, гипнотическим, затягивающим, как водоворот. — Я вижу в вас огромный, нерастраченный потенциал, Чхве Сан. Потенциал, который не должен бесславно сгинуть в окопах или раствориться в рутине казарм. Как вы смотрите на то, чтобы оставить все это позади и служить мне лично? Сан почувствовал, как земля окончательно уходит у него из-под ног. Комната поплыла перед глазами. Он был готов рухнуть на колени прямо здесь, на этом персидском ковре с замысловатым узором, стоившем, вероятно, больше, чем его родной квартал. — Я… я не достоин такой чести, мой господин! — выдохнул он, и голос его предательски задрожал. — Я решаю, кто достоин, а кто — нет, — мягко, но с непререкаемой, стальной интонацией сказал Хонджун. — Завтра вас переведут в мой личный штаб. Звание — капитан. Покажите мне, — он легонько похлопал Сана по щеке, и тот едва не потерял сознание от этого прикосновения, — на что действительно способна ваша вера. Это был не приказ. Это было благословение. Помазание на апостольство. Когда Сан, запинаясь, кланяясь и спотыкаясь, вышел из кабинета, он не помнил своего имени, не чувствовал под собой ног. Он был пьян, опьянен до потери пульса диким, всепоглощающим счастьем. Дверь закрылась с тихим, но весомым щелчком. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. — Наивный, восторженный щенок, — проронил Сонхва, не оборачиваясь. Его голос был плоским и скучающим. — Он верит в ту самую красивую, патриотичную сказку, которую ты, мой дорогой Фюрер, давно перестал рассказывать даже самому себе перед сном. Хонджун вернулся к своему алтарю-столу и взял в руки тяжелое, перламутровое перо. — Именно поэтому он и бесценен, Сонхва. Он — мое живое отражение в самом чистом, неиспорченном зеркале. То, каким я должен был, каким я мог бы остаться, если бы мир не требовал грязи и компромиссов. Он будет напоминать мне… — он запнулся, проводя пером по чистой бумаге. — О чем? — ядовито, с откровенной насмешкой в голосе, спросил Сонхва, наконец поворачиваясь к нему. Его глаза были двумя щелями во льду. — О том, кем ты был когда-то? Или о том, кем ты лишь притворяешься для толпы? О лицемерии твоего положения? Хонджун не ответил. Он смотрел на дверь, за которой исчез сияющий, преданный образ его нового апостола. Впервые за долгие месяцы он чувствовал не давящую, удушающую тяжесть короны, а ее оправдание. Ее смысл. Он создал не просто солдата. Он создал живую, дышащую иллюзию, глядя в которую, он и сам, на мгновение, мог почти, почти поверить в собственный, давно похороненный миф. А в пустом, эхом отдающемся коридоре Чхве Сан, прижавшись спиной к мрамору стены, судорожно, по-собачьи ловил ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Он вытер предательскую, мокрую слезу восторга тыльной стороной ладони. Теперь у его жизни, у его жалкого, ничтожного существования, появилась Единственная Цель. Служить. Повиноваться. Обожать. Защищать. Он нашел своего Бога, своего Мессию, своего Повелителя. И был готов сжечь не только себя, но и весь остальной, ненужный и грешный мир.