Wonderlend

Пять лет назад. Кабинет Фюрера, первая годовщина «Освобождения». Кабинет тонул в полумраке. За тяжелыми бархатными шторами бушевала ночь, а в комнате царила неестественная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Стол, массивный, вырезанный из цельного куска черного дерева, был завален не военными картами, а архитектурными чертежами, напоминавшими то ли улей, то ли тюремный комплекс. Проекты гигантских «Секторов Социальной Гармонии» — фаланстеров будущего, где личное пространство человека сводилось к койке в общей спальне на четверых. Схемы фабрик-автоматов, где человек был придатком к машине. План новой столицы — Лучезарной, города-мечты, города-тюрьмы, где не должно было быть ни трущоб, ни улиц, ни углов, скрытых от всевидящего ока государства. Ким Хонджун стоял у окна, отодвинув тяжелый занавес. Его лицо, освещенное мерцающим огнем камина и тусклым светом настольной лампы, было бледной маской, на которую легла тень короны. Он смотрел на реальный город, который был его — дымный, серый, с зияющими провалами выжженных кварталов, похожих на черные, вырванные зубы в гниющей челюсти. Отсюда, с высоты, он видел не дома, а клетки. Не улицы, а артерии, забитые гноем нищеты и порока. — Они не понимают масштаба замысла, Сонхва, — его голос прозвучал тихо, устало, но в нем вибрировала стальная струна. Он обращался к Пак Сонхве, который молча сидел в глубоком кресле, зарывшись в отчеты о продовольственных пайках. Его тонкие пальцы перелистывали страницы с монотонной, почти механической точностью. — Они видят очереди за хлебом, а не то, что за ними последует — общество, где хлеб будет у каждого, и никто не будет за ним стоять, потому что не будет «каждого». Будет — коллектив. Они видят расстрелы на площадях, а не хирургическое удаление раковой опухоли старого мира. Они не видят, что я ампутирую гангрену, чтобы спасти тело. Сонхва не поднял глаз. Он сделал пометку на полях алого цвета. — Они видят, что паек урезали на треть, чтобы закупить сталь для твоих «Секторов». Они видят, как «хирурги» из твоей гвардии забирают последних кур и последнее зерно у крестьян в «фонд государства», оставляя их детей голодать. Теория — это прекрасно, Хон. Она пахнет чернилами и властью. А практика, — он, наконец, поднял на него взгляд, холодный и ясный, как лезвие, — пахнет говном, голодом и кровью. Всегда пахнет. Хонджун резко обернулся. В его глазах, обычно таких спокойных, вспыхнул яростный, почти животный огонь, но он тут же погас, подавленный титаническим усилием воли, сменившись холодной, нечеловеческой убежденностью. — Переходный период! — его голос прозвучал резко, отчеканивая каждый слог. — Разве ты не понимаешь? Мы не можем построить новое, сияющее здание, не расчистив площадку от щебня и трупов старого! И мы не можем расчищать ее в белых, стерильных перчатках! Частная собственность, Сонхва, — это корень, источник, матка всех пороков! Она порождает жадность, конкуренцию, проституцию, воровство… — он запнулся, и его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он заглянул в какую-то темную бездну внутри себя. — …садизм. Удовольствие от власти над тем, кто слабее. От обладания. Это — болезнь, чума разлагающегося, буржуазного класса. Яд, отравляющий душу. Он большими шагами подошел к столу и с силой ткнул длинным, изящным пальцем в чертеж «Сектора Социальной Гармонии». — Вот лекарство! Единственное лекарство! Прозрачность! Полный, тотальный контроль! Когда никто не владеет ничем — ни землей, ни домом, ни телом своей жены, — исчезает сама почва для эксплуатации! Когда каждый винтик знает свое место, свою функцию и работает на общий, великий механизм, исчезает сама воля к доминированию! Мы создадим нового человека, Сонхва! Человека, свободного от этих… низменных, животных инстинктов. Человека-творца, человека-строителя! Он говорил с жаром, с тем самым огнем, что когда-то зажигал сердца в подполье. Но его пальцы, лежавшие на чертеже, нервно, предательски барабанили по бумаге. Сонхва отложил отчет и наконец поднял на него свой тяжелый, всевидящий взгляд. Взгляд человека, который видел не проект, а реальность. — А что, если эти инстинкты, Хон, не в «классе»? — тихо спросил он. — Что, если они не в буржуазии и не в пролетариате? А в природе? В самой человеческой природе? В крови, в плоти, в костях? Что, если твой «новый человек» — это красивая, но безумная утопия, а реальность, — он ткнул пальцем в лежавшую рядом папку с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», в деле которого была фотография избитого до неузнаваемости, опознаваемого лишь по зубным картам мужчины, — это вот это? Вечная, грязная, кровавая реальность? Хонджун резко отвел взгляд, как будто фотография обожгла ему сетчатку. Он молча подошел к бару, налил себе виски в тяжелый хрустальный бокал. Рука, державшая графин, не дрожала. Ни на миллиметр. — Природу, — произнес он, делая глоток и глядя в темно-янтарную жидкость, — можно исправить. Перевоспитать. Выжечь каленым железом догм и дисциплины. А то, что не поддается исправлению… — он сделал еще один глоток, и его голос стал безжизненным, как эхо в пустой пещере, — подлежит утилизации. Во благо целого. Это не жестокость, Сонхва. Это — высшая форма рациональности. Математика власти. В его голосе звучала железная, неумолимая логика. Но Сонхва, знавший его лучше, чем кто-либо, слышал под этой броней едва уловимую, но оттого еще более страшную ноту — не сомнения, а лихорадочного, почти панического волнения. Как будто Хонджун не просто убеждал его, а отчаянно, с надрывом вбивал эти тезисы в самого себя, строя плотину против накатывающей волны собственных демонов. Поздним вечером того же дня. Зал допросов в подвале штаба. Воздух здесь пах медью, потом и страхом. Хонджун редко присутствовал лично. Но этот случай был особенным. Профессор Альберт Манфред, некогда светило экономики, один из архитекторов финансовой системы старого режима, упорно, на протяжении месяцев, отказывался признавать «ошибочность» своих либеральных теорий. Его не пытали током, не ломали кости — его «переубеждали». Доводили до изнеможения бессонницей, скудным пайком, бесконечными, циклическими диспутами с юными фанатиками из «Союза Нового Мышления», чьи мозги были промыты до скрипучей чистоты. Хонджун наблюдал из-за зеркала Гезелла. Профессор, некогда полный достоинства и уверенности в себе мужчина с умными, живыми глазами, теперь был тенью — седой, трясущийся, с мутными, невидящими глазами. Но глубоко внутри, на самом дне, под слоями усталости и отчаяния, все еще тлела крошечная, но несгибаемая искра неповиновения. Разум отказывался капитулировать. — Он не сломается, — тихо, без эмоций, констатировал Хонджун начальнику Службы. — Его разум, его воля… они слишком сильны, слишком укоренены в старой, гнилой почве индивидуализма. Его волю… его волю нужно сломать. Физически. Доказать ему на языке плоти то, что он отказывается принять на языке разума. Он не отдавал приказ. Он просто сказал факт, как инженер, отмечающий предел прочности материала. Но когда в камеру вошел палач — огромный, апельсиновидный детина в черной, без каких-либо знаков отличия, униформе — и с размаху, с свистом врезал кулаком в живот старика, Хонджун не отвернулся. Он не моргнул. Он наблюдал. Внимательно, пристально, с холодным, клиническим интересом. Он видел, как тело профессора согнулось пополам, как из его пересохшего горла вырвался не крик, а беззвучный, животный хрип, как посиневшее, осунувшееся лицо исказила гримаса абсолютной, первобытной боли. И в этот момент Хонджун почувствовал это. Тот самый, постыдный, запретный, темный импульс, поднимающийся из самых глубин его существа. Не жалость. Не отвращение. А прилив… острого, почти научного интереса. Любопытства. «Вот она. Граница. Тот самый водораздел, где возвышенный дух сталкивается с грубой, немой плотью. И где плоть, всегда, неизбежно побеждает. Интересно… как именно это происходит? Каков механизм?» Он сжал руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются во влажную кожу ладони. «Нет. Это… это просто реакция на стресс. Физиологическая реакция. Это не я. Это пережиток. Тот самый, который мы должны выжечь, уничтожить в новом человеке». Но когда палач, не выражая ни малейших эмоций, поднял для второго удара короткую, обтянутую черной резиной дубинку, Хонджун не пошевелился. Не остановил его. Он продолжил смотреть. Его дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее. Он изучал каждую судорогу, каждый мускульный спазм на лице жертвы, каждый вздрагивающий нерв, как врач, изучающий симптомы редкой болезни. Он искал в этом хаосе чужой агонии ту самую «рациональность», ту «необходимость», о которой с таким жаром говорил Сонхве. «Это необходимо. Это… хирургия души. Чтобы спасти тысячи, десятки тысяч от заразы его идей, нужно вырезать зараженную ткань. Его волю. Его гордыню. И хирург… хирург не может испытывать к ткани ни отвращения, ни, тем более, наслаждения. Только холодный, аналитический, научный интерес. Я — хирург. Я — не палач». Профессор, не приходя в сознание, обмяк и рухнул на бетонный пол. Хонджун развернулся и молча вышел из комнаты наблюдения. Его лицо было бледным, как полотно, но абсолютно, леденяще спокойным. В лифте, поднимаясь обратно в свой кабинет, он поймал свое отражение в полированной стали дверей. В его глазах не было ни тени раскаяния, ни отсвета злорадства. Была лишь пустота. Глубокая, бездонная, всепоглощающая пустота. Ту самую, которую он считал идеальным, стерильным состоянием для архитектора нового мира. Вернувшись в кабинет, он сел за свой стол, отодвинул в сторону чертежи утопии, взял чистый лист дорогой, плотной бумаги и вывел на нем каллиграфическим, четким почерком: «Тезисы о моральной гигиене революционера» 1. Индивидуальная боль не имеет значения перед лицом коллективного блага. Ее ценность равна нулю. 2. Жестокость — не добродетель, но и не порок. Это — инструмент. Как скальпель. Оценивается лишь по эффективности. 3. Воля к власти над другими — болезнь старого, разложившегося мира. Воля к власти над хаосом — долг и привилегия нового. 4. Личность, ее чувства, ее «я» должны быть без остатка растворены в проекте. Любые личные эмоции, включая отвращение, жалость или, что хуже всего, наслаждение, — есть помеха, подлежащая устранению. 5. Конечная цель — построение совершенного общества — оправдывает любые средства, какими бы неприглядными они ни казались с точки зрения отжившей, буржуазной морали разложившегося индивидуалиста. Он перечитал написанное, встал, нашел в ящике стола простую деревянную рамочку и поставил листок под стекло. Он стоял на столе, как икона, как священный текст. Это был его манифест. Его оправдание. И его клетка. Он добровольно заточил себя в эту идеологическую конструкцию, которая позволяла ему быть тираном, не чувствуя себя монстром. Он не подавлял свой садизм — он сублимировал его, возводя в ранг государственной доктрины, в инструмент исторической необходимости. Боль других стала для него не удовольствием, а доказательством — неопровержимым доказательством его правоты, его силы, его священного права переделывать мир, ломая его через колено. А в городе, на Улице Трех Фонарей, в это самое время под звуки дешевого оркестра открывался новый, «государственный» бордель «Красный Маяк». Сонхва, прагматик до мозга костей, понимал: голодных, униженных и напуганных людей нужно чем-то отвлекать, давать им клапан для выпуска пара. И он нашел для этого самый простой, самый древний и самый эффективный способ. Утопия рождалась в муках, возводя свои стерильные башни, а ее подбрюшье, ее теневая экономика, уже вовсю гнила и цвела буйным, похабным цветом. И оба этих процесса — и возведение Вавилонской башни нового мира, и копошение в грязи старого — одинаково питались волей, разумом и подавленными демонами одного-единственного человека, убедившего себя, что он — хирург, несущий спасение, а не палач, несущий смерть.