Wonderlend

Часть 1: Игра в тени Атмосфера в личных покоях Фюрера была густой, как в гробнице фараона, наполненной древними артефактами и смертью. Пахло удовольствием, пятидесятилетним арманьяком и едким, сладковатым озоном — следы недавно использованного электрошокера лежали на пояснице Сана алыми вереницами. Чхве Сан стоял на коленях на голом полу, его тело было напряжено до предела. Это была не карательная порка за провал. Это был ритуал. Сакральный акт. Высшая форма медитации для них обоих. — Государство, — голос Ким Хонджуна был ровным, каким он вещал с трибуны, — Это живой, сложный, но больной организм. Его отравляют паразиты. Бюрократы, что пухнут от ворованного золота, воры в законе, что считают себя хозяевами улиц, спекулянты, сосущие кровь из голодных… и те, кто сомневается. — Он провел кончиком тяжелой, черной трости из эбенового дерева по воспаленной, горячей коже на плече Сана, и тот вздрогнул, издав сдавленный, похожий на стон выдох. — Их нельзя переубедить словами. Слова для них — пустой звук. Их можно только… выжечь. Как огнем выжигают чуму. Без сожаления. Без колебаний. «Да, мой Господин. Очисти меня. Выжги из меня все лишнее. Сделай меня своим своим орудием», — мысли Сана текли кристально чисто, как родниковая вода, омывая и оправдывая каждую вспышку боли. Боль была не наказанием, а языком, на котором с ним говорила сама истина. Языком его Бога. — Но скальпель, Сан, должен быть стерилен, — Хонджун с силой, с хрустом нажал тростью на один из самых темных, почти черных синяков. Новая, ослепительная волна боли пронзила Сана, заставив его тело в судороге отстраниться, а пальцам судорожно вцепиться в собственные бедра. — В нем не должно быть места ржавчине сомнений. Сомнение — это та же гниль, что разъедает государство изнутри. — Он присел на корточки, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Сана. — Ты чувствуешь это? Это — боль. А что такое боль для истинного солдата? Для орудия? — Это… сигнал, мой Господин, — выдохнул Сан, цепляясь за сознание, как тонущий за соломинку. — Сигнал о том, что организм еще жив. Что он… что я… могу воспринимать вашу волю. Что я готов к служению. Идеальный ответ. Ответ, выстраданный и вызубренный до автоматизма. Хонджун улыбнулся. Это была не улыбка счастья, а улыбка холодного, научного удовлетворения мастера, видящего, что материал идеально поддается обработке. — Именно. Боль — это не наказание. Это дар. Привилегия, которую я дарую лишь тебе. Ты единственный, кому я позволяю чувствовать ее во всей ее… очищающей полноте. Потому что ты единственный, кто использует ее правильно — как топливо. Как ковш угля для топки великой машины служения. Он опустил трость и подошел вплотную, его тень накрыла Сана с головой. Он заглянул в его затуманенные болью, сияющие обожанием глаза. — Они там, снаружи, шепчутся за моей спиной. Говорят, что я стал тираном. Что я забыл наши светлые идеалы. Но они, слепые кроты, не видят картины целиком! Они видят лишь свой крошечный кусок грязи! Они — муравьи, а я — архитектор, возводящий собор! А ты… — он ладонью, теплой и влажной, провел по его мокрому от пота лбу, и Сан замер, благоговея, — Ты — фундамент. Ты принимаешь на себя всю немыслимую тяжесть этой постройки, чтобы стены стояли ровно, чтобы купол не рухнул. Твоя боль — это цемент в его основе. — Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас, — приказал Хонджун, и его голос стал тише, интимнее. — Силу, мой Господин, — немедленно, без тени сомнения, ответил Сан. — Вашу силу. Она течет через меня, как ток. Она выжигает во мне все слабое, все человеческое. Я… я пуст. И потому я совершенен. Я — сосуд для вашей воли. Хонджун смотрел на него, и в его глазах, обычно таких холодных, плескалась странная, опасная смесь — брезгливое отвращение к этой слепой, животной преданности и нарциссическое, пьянящее упоение ею. Сан был его чистым, нетронутым холстом, на котором он мог писать любые, самые чудовищные и прекрасные тезисы, и они немедленно становились для него единственной истиной. «Он верит. Он верит так истово, так фанатично. Его вера… она ослепляет его. А меня… она оправдывает. Если он, столь чистый, верит в меня, значит, я и вправду прав. Значит, я не монстр. Я — мессия. Его вера… это мое альтер-эго. Мое спасение от самого себя», — это была единственная мантра, способная заглушить внутренних демонов, которые нашептывали ему о его лицемерии, когда он оставался наедине с собственным отражением в зеркале. Часть 2: Отчет крысы Пока в покоях Фюрера шел ритуал очищения через боль, в кабинете Пака Сонхвы царила стерильная, вымороженная тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги. Воздух был чист и пахнет только лизолом и властью. Чонхо стоял по стойке «смирно», его поза была отточена до частички, а голос — ровным, безжизненным, как голос автомата. — Главнокомандующий Чхве вновь отклонил мое официальное требование о передаче субъекта «К-9» для допроса в рамках расследования деятельности доктора Юнхо. Ссылался на его «стабилизирующее влияние» на психическое состояние ученого. Его тон был… пренебрежительным. Вызывающим. Сонхва, не отрывая взгляда от отчета о распределении продовольствия, продолжал водить пером с золотым концом по бумаге. Его движения были превосходными. — «Пренебрежительным»? — он не поднял глаз. — Интересная трактовка для военного, забывающего о субординации. И что же делал наш доблестный генерал, пока ты пытался исполнить свой долг? — Он… находился в личных покоях Фюрера, — Чонхо сделал многозначительную, отрепетированную паузу. — Часовые у дверей отмечают… повышенную активность. Слышны были нехарактерные звуки. А также… голос Фюрера. Он был спокоен. Уверен. Сонхва медленно, с преувеличенной аккуратностью, опустил перо. Его длинные, тонкие пальцы сжались так, что костяшки побелели, словно он сжимал горло невидимого врага. Эта мысленная картина — Сан, принимающий боль и унижение как высшую милость, и Хонджун, находящий в этом садистском ритуале свое душевное равновесие, — вызывала в нем приступ яростной, бессильной, физической тошноты. Это была не ревность. Это было отвращение к слабости. К той ржавчине, что разъедала стальной стержень закона изнутри. — И как поживает наш ручной доберман? — сменил он тему, его голос стал тише и холоднее, чем стены подвала Юнхо. — Субъект «К-9» демонстрирует устойчивую привязанность к доктору Ю. Выполняет мелкие поручения. Доктор… вступает с ним в вербальный контакт. Не в формате «хозяин-собака». Скорее… как с младшим, неразумным помощником. Как с человеком. — Как трогательно, — ядовито, растягивая слова, протянул Сонхва. — Наш безумный алхимик, творящий ад на земле, завел себе живую, дышащую игрушку для утешения. И главнокомандующий всей армии AZ, герой нации, этому потворствует. — Он наконец поднял взгляд на Чонхо. Его глаза были двумя щелями в лице-маске, из которых струился безжалостный свет. — Знаешь, что общего у Сана, Юнхо и этой выброшенной шлюхи? Чонхо молчал, его лицо было пусто. — Они — слабость. Сан — это слабость Фюрера к слепому, собачьему обожанию, которое он ошибочно принимает за силу. Юнхо — слабость к опасному, неуправляемому гению, которого слишком ценно убить. А этот мальчик… — Сонхва презрительно усмехнулся, — это слабость слабости. Метастаза. Раковая клетка, пустившая корни в ткани. И рак, Чонхо, не лечат. Его вырезают. С корнем. Он плавным, почти ласковым движением открыл верхний ящик стола и достал оттуда тонкую, но увесистую папку. В ней лежали безупречно подделанные документы: расшифровки «секретных» радиоперехватов, где фигурировал кодовый позывной «агент С-17» (Сан), фиктивные финансовые отчеты о «поступающих на его зарубежные счета» средствах от остатков старой оппозиции, «показания» подкупленных «свидетелей» о его «тайных ночных встречах» с подозрительными личностями. — Фюрер уезжает на инспекцию южных укрепрайонов через три дня, — тихо, но четко произнес Сонхва. — В его отсутствие бразды правления, как всегда, переходят ко мне. Я хочу, чтобы к моменту его возвращения… клетка для птички была не просто готова. Я хочу, чтобы она была захлопнута. Чтобы все улики — каждая бумажка, каждый свидетель — вели в одну-единственную клетку. И ключ… должен быть у меня. Понятна ли тебе моя воля? Чонхо кивнул один раз, резко и коротко. Он был идеальным инструментом — без мыслей, без морали, без собственной воли. Просто продолжением руки своего господина. — Воля ваша для меня — закон, господин Пак. Часть 3: Предчувствие бури В подвале Юнхо стояла та же, знакомая вонь, но сегодня к ней примешивалось что-то новое — запах страха. Едкий, животный, невыносимый. Есан, сидя на своем розовом ковре, с тупой покорностью скручивал провода так, как учил его хозяин. Он уже не боялся его диких вспышек и бормотаний. Первобытный страх сменился тревожной, болезненной привязанностью, странным чувством долга. Но сегодня сама атмосфера в подвале была иной. Воздух звенел, как натянутая струна. Чон Юнхо метался по своей лаборатории, как дикий зверь в тесной клетке перед кормлением. Он не просто бормотал — он выкрикивал обрывки формул, ругал себя, ронял склянки, которые разбивались с хрустальным звоном, разбрызгивая ядовитые жидкости. Его безумие, обычно меланхоличное и сосредоточенное, сегодня было паническим, истеричным. — Крысы… — выдохнул он, останавливаясь перед клеткой с «Капитаном». Он тыкал в прутья дрожащим пальцем. — Все шевелятся. Чуют. Чуют дым в вентиляции. А дыма еще нет… Он будет. Огонь. Все сгорит. Все до тла. Он резко, с неожиданной силой развернулся к Есану. Его глаза были дикими, налитыми кровью. — Цербер! — его голос сорвался на высокий, почти женский визг. — Ты помнишь? Ты помнишь, что я тебе дал? Где оно? Есан, испуганный этим новым тоном, кивнул и потянулся к своей груди, где на грязной веревочке висел тот самый брелок-передатчик, холодный и тяжелый. — Не теряй! — почти закричал Юнхо, хватая его за плечи так, что его пальцы, сильные и цепкие, впились в тело Есана, оставляя синяки. — Никогда, слышишь, НИКОГДА не теряй! Это не игрушка! Это… последнее слово! Мое и твое! Финал! Когда придут… когда будет невыносимо больно… когда они положат на тебя свою грязную лапу… — его голос снова сорвался, переходя в хриплый шепот, полный такого чистого, незамутненного ужаса, что у Есана похолодела спина, — Ты нажмешь кнопку. И все плохое… все это… просто… прекратится. Исчезнет. Обещай мне! Обещай! В его глазах стоял такой немой, абсолютный ужас, что Есан снова почувствовал тот леденящий, парализующий страх, что был в его первые дни здесь. Он мог лишь кивнуть, сжимая в потной ладони холодный металл, не в силах вымолвить ни слова. Юнхо отпустил его, отшатнулся, как от прокаженного, и, пошатываясь, словно пьяный, побрел к своему заваленному хламом столу. Он уткнулся лицом в разворот своего дневника, его худые плечи тряслись мелкой, беспомощной дрожью. «Запись 455. Давление достигло критической отметки. Система трещит по швам. Сонхва не отступит — он акула, чующая смерть на своей территории. Хонджун слеп, он видит лишь отражение своей славы в глазах преданного пса. Сан… бедный, наивный, глупый Сан. Он верит, что его боль, его унижение имеют какой-то высший смысл. Они ничего не значат. Ничего, кроме как для его извращенной психики и для садистских игр его хозяина. Мир не изменится от того, что один человек испытывает экстаз от собственного распятия. Мир, этот прогнивший труп, изменит только огонь. Всеочищающий, тотальный огонь. Мой огонь. Прости, Цербер. Прости за то, что втянул тебя в это. Но иного пути… иного выхода из этого лабиринта безумия… просто нет». Часть 4: Последний довод Вечером того же дня Сан, все еще чувствуя на своей коже жгучую, сладкую память о прикосновениях трости Хонджуна, спустился в подвал. Он принес Юнхо ящик с дефицитными, дорогущими реактивами, которые он с боем, почти скандалом, выбил у Сонхвы. — Держи, — Сан поставил ящик на единственный относительно свободный угол стола, смахнув на пол несколько пустых склянок. — Говорил же, разберусь. Больше он тебе не помешает. Не посмеет. Юнхо, не глядя на него, продолжал возиться с дистиллятором, его спина была напряжена. — Он мне и не мешал, — пробормотал он в трубку аппарата. — Он просто ждал. Терпеливо ждал, когда ты, мальчик, совершишь свою главную, роковую ошибку. — Какую ошибку? — нахмурился Сан, его хорошее настроение начало таять. — Ошибку — быть нужным Фюреру. Нужнее, чем он, — Юнхо показал большим пальцем сначала на свою грудь, а потом резко ткнул им в грудь Сана. — Здесь. В сердце. В голове. Он этого не простит. Никогда. Ревность прагматика — самая страшная штука на свете. Она не знает пощады. — Пак Сонхва — верный слуга государства и Фюрера! — отрезал Сан, его голос прозвучал как удар хлыста, звонко и резко. — Он не посмеет пойти против воли Хонджуна! Это — измена! Юнхо медленно, с театральной медлительностью, повернулся. В его безумных, уставших глазах светилась редкая, горькая, почти трезвая ясность, от которой стало не по себе. — Сан. Мальчик. Генерал. Дурак, — он произнес это беззлобно, с каким-то странным сожалением. — Ты действительно, всем своим избитым, преданным сердцем веришь, что все это — про государство? Про идеалы? Про «светлое будущее»? Он не стал ждать ответа. Ответ был написан на лице Сана — чистое, непоколебимое, фанатичное «да». Сан развернулся и вышел, хлопнув тяжелой дверью. Он шел по пустынным коридорам штаба, и его переполняла странная, диссонирующая смесь эйфории и тревоги. Эйфории — от блаженной близости к Господину, от осознания, что он — его «фундамент», его «скальпель». И тревоги — от слов безумного алхимика, которые, как яд медленного действия, сочились в его душу, сея первые, почти неосязаемые зерна сомнения. А в своем стерильном, холодном кабинете Пак Сонхва с удовлетворением наблюдал, как его помощник ставит последнюю, жирную печать на ордере о немедленном аресте главнокомандующего Чхве Сана по обвинению в государственной измене, шпионаже и подготовке военного переворота. Дело было сфабриковано с немецкой, безупречной точностью. Каждая улика, каждое «показание» были встроены в безупречную, неопровержимую логическую цепь. Тихая, необъявленная война в сердце AZ была официально начата. И первой, ритуальной жертвой в этой войне должен был пасть тот, кто даже в самых страшных своих кошмарах не мог представить, что станет врагом того, кому подарил свою душу.