только «он» меня не предаст.

Кровь медленно стекала по его рукам, тёплая, густая, оставляя алые дорожки на коже. Капли тяжело падали на бетонный пол — глухие удары тонули в сухой, серой пыли, мгновенно впитываясь в неё, словно исчезая без следа. Он стоял на коленях, дрожа всем телом, моля о прощении. Пальцы судорожно сжимали нож — холодный, скользкий от крови — последнюю вещь, к которой он ещё мог прикасаться, не потеряв остатки себя. «О Господь мой, владыка безмолвной ночи, Прими душу мою — растерзи, измучи. Залей мои уши клокочущим огнём, Чтоб шёпот Твой бил по мне хладным ножом. Пусть тленное тело взовьётся в костре — Я жертва, ползущая к славе во тьме. Пусть треснут кости, вздымаясь в жару — Так кровь моя служит Тебе, как хвалу. Пусть капли багряные лягут к ногам — Дары на поверку святым небесам. Любовь моя — мрачная, дикою болью кричит, И тьма её рваная свет не заметит, не смыть. Слитая с пламенем, с ярью святой, Она дотащит меня до рассвета последний чертой. И даже заря, что взойдёт, истекая огнём, Не сможет разжать Твои руки — над мной, над моим огнём.»

***

— Ты опять перестал принимать таблетки? — Перестань следить за мной, как мать. — Перестань строить из себя… не пойми кого. Ямагучи нахмурился, плечи дрогнули. Он сжал руки в кулаки так сильно, что ногти оставили на ладонях бледные, едва заметные царапины. — Я похож на больного, чтобы пить препараты? — выплюнул он, голос дрогнул от злости. — Ты делаешь из меня какого-то инвалида! Тсукишима шумно выдохнул и театрально закатил глаза. Снял очки, медленно протирая уставшие глаза пальцами — будто давая себе пару секунд терпения. — Ты даже говоришь это не потому, что так думаешь… — начал он, ровно, почти скучающе. — А потому что все твои симптомы вернулись, и ты опять накручиваешь себе всё, что только можно. Тон у него был такой, будто он объяснял ребёнку, почему нельзя лбом вышибать стены — спокойный, но уставший от бесконечного повторения одного и того же. Тадаши прикусил губу, взгляд его упал на стол. Там, в беспорядочной кучке, лежали упаковки таблеток. Все полные. Нетронутые. Тсукишима нашёл их всего минуту назад в верхнем шкафчике — и именно тогда окончательно понял: Ямагучи давно перестал принимать лекарства. — Мы идём к терапевту. Завтра. Теперь ты не отвертишься, — твёрдо сказал Кей, выстраивая каждое слово, как удар. Он подошёл ближе, плечи напряжены, взгляд тяжёлый. — Я стараюсь за нас обоих, понимаешь? — продолжил он, голос начал подниматься. — Я пытаюсь спасти всё это дерьмо. Спасти нашу многолетнюю дружбу, наши отношения… тебя, блять. Последние слова прозвучали резче, чем он планировал. Тадаши вздрогнул, кожа по спине покрылась мурашками. Заметив это , Кей медленно протянул руку вперёд… и замер, будто что-то удержало его на полпути. — Извини, — тихо выдохнул он. — Давай просто посмотрим фильм. Тадаши поднял взгляд. В глазах Кея ничего не читалось — или он просто не мог различить. В последнее время он вообще ничего не мог разглядеть. Перед глазами мелькала лишь темнота, расползающаяся по краям сознания. В ней роились мысли, одна хуже другой: кто его подведёт, кто предаст, кто уйдёт первым. Паранойя поднималась, как холодная волна, и накрывала с головой. Голова закружилась — резким, ударным круговоротом. Он хватал воздух, пытаясь цепляться за реальность, но она ускользала сквозь пальцы, как вода. Он будто сходил с ума. А может… уже и не «будто». — Тадаши! Голос извне резко выдернул его из темноты. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться, и наконец разглядел лицо Тсукишимы. Тот выглядел встревоженным, напряжённым. — Я люблю тебя, — тихо сказал зелёноволосый. Кей замер. Почему вдруг? Но лишние вопросы только усугубят ситуацию. — Я тебя тоже. Пошли смотреть фильм, — сдержанно ответил он. Он обхватил запястье Ямагучи, пытаясь повести его в гостиную, но Тадаши не поддался. — Ты меня… что? — с той же тихой, но пронизывающей интонацией спросил Ямагучи. — Люблю. Я тебя люблю, — сказал Кей ещё тише, чуть дрожа. Тадаши поднял какой-то мертвый взгляд. На мгновение Кей почувствовал, как всё вокруг замерло. Затем Ямагучи тронулся с места, перехватил ладонь Тсукишимы и сомкнул пальцы с его ладонью, образовав замок. Примерно через пару часов Кей ушёл. На прощание Тадаши поцеловал его, и Кей лишь улыбнулся, тихо скользнув за порог. Ямагучи остался один, словно вычеркнутый из мира. Он рассматривал свои ладони, ища что-то — реальное или иллюзорное, хоть какой-то зацеп, хоть тонкую ниточку, за которую можно ухватиться. Но пустота отвечала молчанием. Рывком развернувшись к двери спиной, он прошёл на кухню. Таблетки стояли на месте, нетронутые, холодные и чужие. Тадаши ощутил, как их присутствие давит на него, как напоминание о себе самом — о слабости, о страхе, о бесконечной пустоте внутри. Тишина вокруг была вязкой и густой, словно сама ночь пыталась проникнуть в его тело. И он остался один — с тем, что он не мог ни принять, ни отпустить. Он вытянул из упаковки нужную дозировку — несколько бледных, почти безликих таблеток — и высыпал их в ладонь. Стоял так, неподвижно, будто замороженный, минуу, пять, глядя на них, как на приговор, который он не мог прочесть до конца. Потом медленно опустил руку под струю холодной воды. Таблетки начали растворяться, превращаясь в мутную, бесцветную кашицу, стекали между пальцами, будто исчезали прямо из его жизни так же легко, как исчезало ощущение контроля. — Мне не кажется… — прошептал он, глядя, как вода смывает остатки. — Проблема не в моих мыслях. Это явь. Явь… Это правда. Правда.       Правда.            Пр4вд*                П₽4вD@                        ₽&68₽

***

Дни тянулись мучительно медленно, каждый — словно размазанный по времени мазок серой краски. Всё вокруг казалось неправильным, перекошенным, будто мир чуть сдвинулся с оси и теперь тихо скрипел под собственной тяжестью. Страх преследовал Ямагучи неотступно. Он шагал — а страх шагал рядом. Он дышал — и страх вжимался в его грудную клетку, не давая полного вдоха. С каждым днём, каждым часом, каждой пролетевшей мимо секундой он рос, набухал, становился тяжёлым, как свинец. Иногда Тадаши казалось, что страх — не чувство, а нечто живое. Существо. Тень без имени. Будто чёрная густая масса расползалась вокруг него, поднималась по позвоночнику, захватывая плечи, грудь, горло. И этот тёмный купол сжимался всё сильнее, сгущался над ним, обволакивал со всех сторон, будто пытался стереть его из мира — тихо, без звука, без следа. А он просто шёл вперёд, ощущая, как что-то холодное и липкое скользит по его затылку, по лопаткам, по внутренним стенкам сознания — и понимая, что оно оставаться собирается надолго. При встрече с людьми его будто выворачивало наизнанку. Он видел не лица близких — а вспышки кошмаров, прорезавших реальность, как бритва. Вместо улыбок — взгляды, полные скрытой ненависти. Вместо жестов — то, как они заносят нож, размахивая им, точно в его грудь. Вместо слов — мерзкий, шипящий перешёпот о нём, едва слышный, но всегда — оченьреальный. То, как они насмехаются за его спиной. То, как без тени сомнений выбирают кого-то «лучше». Тадаши. Ты недостаточен. Ты. Жалок. Шепот звучал будто из его собственного черепа, вибрировал в висках, расползался по рёбрам. Страх накатывал волнами: быть заменённым. Быть забытым. Быть преданным именно теми, кому он позволил видеть свои слабости. Он представлял, как однажды останется стоять с окровавленной спиной — и будет смотреть, как человек, знавший его лучше всех, спокойно разворачивается и уходит. Как будто его боль — всего лишь инструмент. Как будто его душа — всего лишь материал, который можно обернуть против него самого. И в этот момент что-то ледяное, омертвевшее сжимало Тадаши изнутри, оставляя чувство, будто он уже наполовину исчез.

***

Границы стен и комнат расползались перед глазами, будто их очертания таяли в воздухе. Пространство вело себя неправильно: углы шевелились, линии дрожали, всё вокруг выглядело живым, но в изломанном, жутком смысле. Ямагучи лежал, уставившись в потолок — тот дышал, жил своей собственной жизнью, медленно перекатывая тени по поверхности, как будто наблюдал за ним сверху. В руках он сжимал телефон так крепко, что пальцы давно онемели. Страх рос внутри, накапливался слоями, как грязный снег, которым засыпает дорогу перед бурей. Он чувствовал, как под этим давлением мозг начинает сдавать, как что-то хрупкое внутри трескается. Он не сомкнул глаз с прошлого вечера. Часы тянулись бесконечно, вязко, будто кто-то тормозил время пальцами. Каждые несколько минут он машинально открывал переписку с Кеем, пролистывал вверх-вниз, словно ищет спрятанное сообщение. И каждый раз видел одно и то же: «был * часов назад». И этот счётчик — этот маленький, ничтожный текст — рос. Становился всё больше, всё дальше. И это почему-то приносило едва уловимое облегчение. Ощущение боязни предательства и измены сводило его с ума уже давно. Но раньше оно не было таким всепоглощающим. Не таким… навязчивым. Теперь же оно будто проросло в его мозг, стало его частью — не паразитом даже, а органом. Паранойя вжилась в него так же плотно, как личинки в гниющую плоть, как цепкие когти хищника, впившиеся в беззащитную жертву. Она текла по его венам, как кровь. Заполняла лёгкие, как трупный яд, который невозможно выкашлять. От этой мысли Тадаши резко поднялся, будто пытаясь стряхнуть с себя всё это. Но мысли не уходили — обвивали сознание, как туман, как дым от горящего дома, в котором он оказался заперт. Он начал ходить по комнате по кругу, машинально, будто заведённая игрушка. Каждый шаг — как удар по собственной нервной системе. Пальцы бессознательно тянулись к губам, к ногтям — он кусал их, давя тревогу физической болью, хотя она никуда не исчезала, лишь множилась. На часах было 6:57. Мысли не исчезали — наоборот, они сгущались, становились плотнее, липче, будто туман, наполненный ядом. Они медленно поднимались внутри, разъедая его до самого сердца. а что если он наврал? что если у него есть другой номер? что если он вовсе не дома? а что если… Тадаши резко тянется к телефону, словно к последней нити, удерживающей его на поверхности. Пальцы дрожат, цепляются за корпус, как будто его ладони утопают в ледяной воде. Он находит контакт Тсукишимы и нажимает вызов — почти автоматически, но с той отчаянной точностью, что бывает у людей, доведённых до края. Гудки длятся вечность. Наконец — слабый, сонный вдох. — …да? — голос Тсукишимы тёплый от сна, уставший, ещё не принадлежащий реальности. — Где ты? — срывается Тадаши. Ни приветствия, ни паузы. Только эта одна, болезненно острая потребность знать. Он сжимает телефон так, что костяшки белеют, будто пытается удержать в руках не устройство, а собственный рассудок. — Дома… где мне ещё быть, — Кей отвечает с замешательством, медленно моргая, пытаясь сфокусировать взгляд на чем-то, что вырвало его из сна. Он ещё наполовину там, где были сны, и совершенно не понимает, в какой шторм его втягивают. — Давай обменяемся геолокациями. Это было не предложение и не вопрос. Слово висело в воздухе как приказ, как требование, но голос Тадаши дрожал, тонкий, предательский, выдавая весь страх, который накопился за ночь и не давал ему покоя. — Что? — Кей пробормотал, ещё не полностью проснувшись, потирая глаза, переворачиваясь на бок. Его лицо было ещё мягким от сна, губы чуть подрагивали, а взгляд был неустойчивым. — Что на тебя нашло? — продолжил Тсукишима, фокусируясь на своей ладони, что бы хоть как то быть в «трезвом» уме. — Тебе есть что скрывать? — Голос садился, сжимался, будто кто-то душил его изнутри, но душил он сам себя. Сердце билось быстро, руки непроизвольно сжимали простыню, дыхание становилось резким, неровным. — Что? Нет, конечно. Если тебе так будет спокойнее… Давай завтра сделаем. Слова Кея прозвучали ровно, но мягко, почти без сна, а для Тадаши они были слишком слабы, чтобы рассеять накопившийся холод. На самом деле эту тему стоило обсуждать глубже, проникнуть в суть, разобрать каждую тень подозрений и тревог. Но не в семь утра, когда Кей ещё не был полностью здесь, когда он едва осознавал своё тело, растворяясь в полусне, без чувств, без возможности воспринимать мир — и Тадаши понимал, что сейчас любое усилие лишь утяжелит пустоту между ними. — Нет, давай сейчас. Я просто скину ссылку, а ты прими её и спи дальше. Руки Ямагучи дрожали. Его настоящие мысли уже остались где-то позади; за него говорил страх. Навязчивая, почти живущая сама по себе паранойя управляла его ртом, а все попытки осознать происходящее разбивались о прозрачный купол неосознанности. Он понимал, что ведёт себя как псих, но понимание не могло прорваться сквозь этот барьер. Кей не сопротивлялся. Он просто принял ссылку и тихо попрощался, возвращаясь в сон. Конечно, днём они обсудят всё это, но точно не сейчас. Ямагучи долго сидел, уставившись на мигающую иконку Тсукишимы, на его маленький аватар у края экрана. Он смотрел так, будто она вот-вот сдвинется с места и исчезнет в неизвестном направлении, словно через секунду может раствориться навсегда. Каждое мигание казалось последним, и с каждой секундой сердце Ямагучи сжималось всё сильнее. Тишина в комнате была вязкой, но напряжение продолжало пульсировать в его венах, а страх, который давно уже стал частью него, делал этот момент почти невыносимым.

***