только «он» меня не предаст.

Сумасшествие. Тадаши медленно идёт по коридору, будто проваливаясь в вязкий кошмар. Стены вокруг дышат, дрожат, и по ним стекают густые, тёмные капли крови — они мерцают в полутьме, оставляя следы, похожие на живые трещины. Запах железа висит в воздухе, тяжёлый, удушливый, словно сотканный из его собственных страхов. Перед ним — Тсукишима. Но не тот, которого он знает. Кей стоит прямо, безмятежно, его силуэт будто вырезан из света, который Тадаши ослепляет. Рядом — девушка, тонкая, смеющаяся, с тёплым голосом, которого Ямагучи не слышит, но чувствует, как будто звук проходит через кожу и оставляет ожоги. Они беседуют легко, нежно, как люди, давно и глубоко знакомые. И потом — её прощальный поцелуй. Она тянется к его губам, и Кей принимает его без тени сомнения. Не просто принимает — отвечает. Его руки ложатся ей на талию так мягко, так уверенно, будто именно ей они и принадлежат. У Тадаши перехватывает дыхание. Мир дергается, словно плёнка рвётся прямо у него перед глазами. Кровь на стенах ускоряет свой бег. Пол под его ногами дрожит. Глаза мгновенно заливает слезами — горячими, обжигающими, неуправляемыми. Что-то подступает к горлу, плотное, рвущееся наружу, будто сам страх пытается прорваться сквозь плоть. По губам начинает вытекать густая чёрная жидкость. Сначала тонкой струйкой, потом быстрее, заливая подбородок. Та же мерзкая, вязкая тьма течёт из носа, из ушей, расползаясь по коже, капая на пол тяжёлыми каплями. Под ногами растекается широкая, блестящая лужа, и кажется, что она тянется к нему, обхватывает ступни, пытаясь втянуть внутрь. В голове гремит. Не просто шум — удары. Будто кто-то яростно колотит изнутри черепа, пытаясь выбить себе путь наружу. Лопатки сводит, выворачивает, будто их тянут в разные стороны, ломают. Суставы по всему телу скручиваются, будто чьи-то невидимые пальцы перехватывают кости и пытаются повернуть их там, где нет подвижности. По ладоням течёт липкая, чёрная субстанция — она струится между пальцами, будто живая. Тадаши в панике пытается стереть её: с лица, с шеи, с одежды. Сдирает ногтями, трёт до боли, до красных полос… но жидкость не исчезает. Наоборот — чем сильнее он стирает, тем больше её становится, будто она рождается прямо под кожей, сочится из него самого. Тьма растёт. Она больше не просто вокруг — она в нём, как новый слой под кожей, как кровь, что давно перестала быть красной. Он рухнул на колени так резко, будто чьи-то лезвия перерезали сухожилия до кости. Боль взорвалась в ногах — острая, хищная, обжигающая — и прошла по телу судорогой, оставляя его на полу беспомощным, дрожащим. Воздух вырвался из лёгких, и мир вокруг чуть дрогнул, словно сам коридор отшатнулся от его падения. Тадаши с усилием поднял голову. Кей стоял перед ним — слишком спокойно, слишком правильно. Его улыбка была нежной, светлой, но неестественной, как будто её вырезали лезвием на чужом лице и натянули поверх настоящего. В его глазах не отражалось ничего — ни беспокойства, ни тепла, ни жизни. Но тьма за его спиной начала медленно расползаться, сгущаясь, как смола. Из неё один за другим выходили силуэты. Знакомые черты: друзья, близкие, те, кому он когда-то доверил своё сердце. Их лица были белыми, истончившимися, словно высохшие маски, а глаза — провалами без света. Они двигались ровно, синхронно, как будто кто-то управлял ими одной нитью. Они тянули к нему руки. Тихо. Неизбежно. Первый схватил его за горло — пальцы холодные, как металл. Второй сомкнул хватку сильнее, вдавливая большой палец в трахею. Третий сжал так резко, что кожа под их руками натянулась, как пергамент. Хруст пронзил его тело — короткий, резкий, мерзко-влажный, будто ломали сырые ветки. Боль ударила в череп, сорвала дыхание. Горло мгновенно сжалось, лёгкие начали судорожно искать воздух, которого больше не существовало. Он пытался вдохнуть — ртом, грудью, всем телом — но в него уже не проходило ничего. Только жёсткая, густая тьма. Силуэты давили сильнее, будто выжимали из него последние остатки жизни. Мир дробился, распадался на чёрные осколки. Слух проваливался в ватную тишину, сердце неровно дернулось… и затихло, словно кто-то оборвал тонкую нить внутри него. Всё исчезало — цвета, линии, звуки, тело. И только одно оставалось отчётливым. Улыбка Кея. Слишком ровная. Слишком теплая. Мёртвая.

***

Ямагучи вскакивает с кровати, будто его выдернули из воды. Он судорожно хватается за шею обеими руками, вгрызаясь пальцами в кожу, пытаясь убедиться, что она целая, что её никто больше не сжимает. Грудь резко поднимается — он делает первый полноценный вдох, рваный, болезненный, словно лёгкие прорвались сквозь камни. Зрачки узкие, почти точечные. Сердце бьётся быстро, беспорядочно, как пойманная птица, иступлённо колотящаяся о стенки клетки. Руки дрожат так сильно, что он едва удерживает равновесие. Он срывается с места на негнущихся ногах и, спотыкаясь, мчится в ванную. Дверь отлетает в сторону, он включает свет — резкий, холодный. Зеркало отражает лицо. Чистое. Слишком чистое. Ни следа от чёрной жидкости, ни полос на коже, ни синяков, ни отпечатков чужих рук. Волосы спутаны, влажные у корней — будто он всю ночь метался. Губы бледные. Но живые. Ничего не болит. Ничего не сломано. И ни одного следа от того ужаса, который только что раздирал его тело — будто всё произошедшее было не с ним, а с кем-то другим, запертым в глубине его головы. кошмары вгрызаются в него всё глубже, доходя до той грани, где сон перестаёт быть сном — и превращается в бездонную яму, засасывающую так, что невозможно понять, где реальность, а где то, что осталось в темноте за закрытыми веками. твою мать… — выдыхает тадаши, почти беззвучно, осев на раковину так, будто только она удерживает его здесь, в настоящем. холодная вода хлещет в ладони, стекает по лицу, но не прогоняет дрожь. пальцы будто не его — подрагивают, цепляются за кромку раковины, оставляя влажные следы. в висках стучит тяжёлый гул, поднимающий тошнотворную пустоту под рёбрами. в ванной слишком светло, слишком тихо; тишина давит ещё сильнее, чем мрак в его снах. он стоит так несколько секунд, вслушиваясь в собственное дыхание, пытаясь поймать ровный ритм. но сердце всё ещё бьётся неровно, рвётся наружу. тадаши проводит рукой по мокрым волосам и выходит обратно в комнату. воздух там кажется плотнее, тяжелее. на кровати, среди смятого одеяла, лежит телефон, тихим светом экрана разрезая темноту. он подбирает телефон — пальцы всё ещё влажные, будто не до конца вышедшие из того сна — и опускается на смятую, холодную постель. экран вспыхивает, режет глаза. три уведомления. сухая строка от банка. короткое сообщение от тсукишимы — отправлено в 9:03: доброе утро. ты как? и напоминание, мерцающее непростительно спокойным голубым квадратиком: выпить таблетки. тадаши глухо цокает языком, будто это поможет вытолкнуть всё напряжение, и бросает телефон рядом, на матрас. тот падает лицом вниз — свет гаснет, снова остаётся полумрак. он поджимает колени к груди, обхватывает их руками. плечи медленно опускаются, будто на них легла вся тяжесть ночи. дыхание сбивается, цепляется за горло. шторы неподвижны, комната будто вымерла, и в этой тишине каждый его вдох кажется слишком громким. он закрывает глаза, но перед веками всё ещё всплывают руки, тянущиеся из темноты. минуты тянутся, как густой прозрачный песок — медленно, мучительно, неумолимо, просачиваясь меж пальцев, оставляя липкое ощущение утечки времени. каждая секунда отзывается в висках тяжёлым гулом. ямагучи вздрагивает от собственных мыслей, будто каждое новое воспоминание — это игла под рёбра. осторожно, словно тело его может рассыпаться от резкого движения, он сползает с постели. ноги едва чувствуют пол, но он идёт — по памяти, по инерции, по какой-то внутренней необходимости — в кухню. в верхнем шкафчике ждут препараты. беспощадно мирные, аккуратно сложенные. он тянется к ним дрожащими пальцами, открывает дверцу, достаёт блистер. таблеток всего пара, лёгкие, круглые — и пугающе беззащитные на вид. тадаши рассматривает их, поворачивая в пальцах, словно пытаясь разглядеть скрытый смысл, подвох, яд. взгляд скользит по инструкции — он читает её снова и снова, в сотый, тысячный раз. каждую строчку о побочных эффектах, каждую букву о дозировке, каждое предупреждение, которое будто написано специально для него. бумага в его руках постепенно превращается в комок. он сжимает её — слишком резко — и бросает в мусорное ведро. потом берёт таблетку. разламывает надвое ногтями, медленно, напряжённо, словно вскрывает подозрительную находку. крошечный хруст. белый порошок. ничего внутри — никаких игл, никаких ловушек, ничего, что могло бы объяснить, почему он всё ещё чувствует угрозу. но навязчивое чувство не исчезает. ничто не исчезает. Пальцы дрожат так сильно, что Тадаши едва удерживает собственное тело в одной точке. Он пытается вдохнуть — медленно, глубоко, как учили, — но воздух будто сжимается вокруг него. Тревога закручивается плотными серыми вихрями, накрывая рот, залепляя ноздри, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Таблетки выскальзывают из ладони. Падают на пол с глухим, почти издевательским стуком и разлетаются по кухне, катясь под шкафы, под стол, под его ступни. Ямагучи почти не замечает этого. Паника захватывает мышцы, заставляет его рвануться вперёд. Он бросается в комнату, хватает телефон так, будто тот — единственная живая вещь, за которую можно зацепиться. Натягивает кофту, путая рукава, и вылетает за дверь, едва захлопнув её за собой. Улица обдаёт холодом, но не успокаивает. Ноги движутся сами, будто он — лишь оболочка, которую куда-то ведут. Тадаши идёт быстро, слишком быстро, почти бегом, не осознавая ни маршрута, ни времени. Через двадцать минут, может дольше, он застывает — перед дверью Тсукишимы. Плечи подрагивают, дыхание рвётся на части. Он поднимает руку. Стучит трижды — коротко, нервно, с отчаянной поспешностью. Тишина на секунду. И вот — щелчок замка. Дверь открывается. — Ямагучи?.. — высокий блондин смотрит на него сверху вниз, словно случайно открыл дверь в чужую реальность. В его глазах — недоумение, сонная расфокусированность, смутная тревога. Но это не Кей. Гул в голове Тадаши резко поднимает громкость, будто кто-то дёрнул ручку усиления до упора. Мир дрожит, стены будто подрагивают вместе с его пульсом. — Акитеру…? — голос ломается, цепляется за воздух. — А где Тсу… Кей? Где он? Старший Тсукишима хмурится. Медленно потирает затылок, будто пытается вспомнить, не упустил ли чего важного. В его карих глазах — только недоумение. Сомнение. Никакого подвоха. — Так он буквально минут пятнадцать назад ушёл, — спокойно отвечает он, будто это не приговор. — Сказал, что пошёл к тебе. Сердце Тадаши срывается куда-то вниз, в пустоту, холодную, бездонную. Зрачки сужаются до острого, болезненного размера. По лопаткам пробегает рой мурашек — липкий, мерзкий, будто холодные насекомые расползаются под кожей. Тремор усиливается, пальцы дёргаются. В голове вспыхивают обрывки кошмара. Слишком ярко. Слишком реально. Девушка. Её лицо — расплывчатое, но отчётливо женское. Её смех. Её рука, сжимающая Кея за запястье. Её губы, касающиеся его рта. Девушка. Та самая. Та, что стояла рядом с ним в сне, как нож в ребрах. Он открывает рот, пытаясь выдавить хоть слово — объяснение, вопрос, просьбу, хоть что-то логичное. Но голос предательски дрожит, запинается, рвётся в тесном горле. И в тот момент, когда с кончика его носа падает тёплая, тихая слеза — первая, но явно не последняя, — внутри что-то ломается. Он разворачивается так резко, будто отталкивается от края пропасти, и бросается прочь. Не к дому, не к безопасности — а в противоположную сторону, туда, где ноги сами решают путь, пока голова охвачена звоном паники. Пальцы дрожат так сильно, словно по ним проходит ток. Телефон выскальзывает из ладоней, кнопки расплываются перед глазами. С третьей попытки он всё же находит нужный контакт и зажимает кнопку вызова. Приложение почти вылетает, экран прыгает, но соединение идёт. Гудки. Холодные, тянущиеся, как капли льда в позвоночнике. Один. Второй. Третий. Только гудки. Никакого ответа. Никакого голоса. И от каждого нового сигнала мир вокруг становится всё более рыхлым, зыбким, ненастоящим — будто всё это снова превращается в кошмар, который Тадаши уже не отличает от яви. Открывая чат, Ямагучи даже не различает букв — пальцы сами пляшут по экрану, сбиваясь, цепляясь, нажимая всё сразу. «гдк ты» Сообщение улетает мгновенно, как рваный вдох. «твоя мать гдк ты» Он даже не замечает ошибок — телефон дрожит вместе с его руками, будто стал продолжением всей этой паники, этого сдавленного крика внутри. Слёзы льют не струйками — потопом, горячие, обжигающие кожу. Они стекают по щекам, по подбородку, пропитывают ворот кофты, падают на руки, смешиваясь с дрожью. Он вытирает их тыльной стороной ладони, но они появляются быстрее, чем он успевает моргать. Все страхи, которые он давил неделями, месяцами, сейчас сжались в одно чёрное, плотное ядро и забились прямо в сердце — тяжёлым комом, который будто блокирует пульс, не даёт крови двигаться. Грудная клетка становится тесной, каждое дыхание — рывком, как попытка вдохнуть, когда лёгкие уже наполнены камнями. Суставы ломит так, будто кто-то изнутри выворачивает их совсем не по человеческой анатомии; тело подрагивает мелкой дрожью, а в голове стоит один гул — тянущий, давящий, как черный вакуум. Он снова смотрит на чат. Ничего. Ни ответа. И от этой тишины мир становится в сто раз страшнее. Он звонит ещё раз. Ещё. Ещё — пока экран не выдает сухое, равнодушное «недостаточно средств». Но Ямагучи всё равно нажимает кнопку вызова, будто бы сила нажима способна оживить оборванную связь. Телефон в его руках горячий, вспотевший, словно живой — будто он тоже задыхается от этой паники. Чат разросся на десятки сообщений, бессвязных, сбивчивых, написанных сквозь слёзы и дрожь. Он почти не помнит, что вводил. Только отчаяние, только вбивание клавиш до боли в подушечках пальцев. И вдруг — вспышка мысли. Геолокация. Та самая, которую он выбил вчера ночью дрожащим голосом и почти приказом. Он заходит в карты, едва фокусируя взгляд. Значок. Сердце проваливается в пустоту. Тсукишима — всего в пяти минутах… В цветочном магазине. Мир на секунду перекосило, будто его ударили по виску. Цветочный. Цветы. Кому? Зачем? Почему не ответил? Почему ушёл к кому-то другому? Мысли срываются в истерику, рвутся о края черепа, как птица в клетке. Ноги сами бросают его вперёд. Он несётся так, что в ступнях будто трещат кости — каждый шаг сопровождается тупой болью, будто тело пытается его остановить. Он спотыкается о собственное дыхание, о слёзы, которые застилают глаза плотной пеленой. Мир превращается в размытые пятна — серые стены, бликующее стекло витрин, лица прохожих, которые отступают, едва успевая разойтись. Нос забит, он втягивает воздух ртом, слишком часто, слишком резко — голова кружится, будто кислород стал ядом. Пальцы немеют, он почти не чувствует их. Мышцы дрожат, как будто он бежит сквозь ледяную воду. Но он не останавливается. Не может. Его собственный страх гонит его вперёд, разрывая связки, ломая дыхание, заставляя бежать, пока тело не развалится на куски. Наконец, сквозь размытое пятно слёз и пульсирующего ужаса, он видит магазин. Сквозь мерцающие тени витрин размыто проступает блондинистая голова, выходящая с букетом в руках. Сердце Тадаши замирает — тяжёлое, как камень, оно кажется готовым остановиться прямо сейчас. Ноги предательски подкашиваются. Он падает на асфальт, больно ударяя колени о холодное покрытие через штаны. Дрожь пробегает по всему телу, пальцы вцепляются в одежду, пытаясь найти хоть что-то, за что можно ухватиться. Он закрывает глаза. Мир исчезает. Звуки исчезают. Воздух исчезает. Остаётся только гул — гул всех обещаний Тсукишимы, разорвавших его доверие, каждое слово, каждый жест, каждая тёплая фраза теперь давит, как камень на грудь. Всё вокруг растворяется в этой тишине, и только внутренний шёпот, эхом отражённый от пустоты, напоминает о том, чего он лишился, о том, что невозможно вернуть. Он был готов прямо сейчас вставить себе в рот пистолет, когда что-то с силой рвануло его за плечи. Ямагучи мгновенно открывает глаза. Перед ним — Кей. Взволнованный, испуганный, лицо искажено так, будто он только что увидел собственную смерть. — Что с тобой? Что ты здесь делаешь? Что происходит, Тадаши?! — голос срывается, слова выплёскиваются наружу с нарастающей паникой. Ямагучи смотрит на него мёртвым взглядом. Он здесь телом, но не здесь душой. Внутри него давно пусто, давно царит его собственная тьма, его тревоги, его страхи — живые, крутящиеся вихри, которые не оставляют места никому другому. — Почему ты плачешь? Что с тобой? Что произошло? — Кей не отстаёт, повторяя вопросы, перебивая паузы, глаза полны вселенского ужаса, но страшного для него самого, а не для Тадаши. Для Ямагучи Кей будто не существует. Он видит его, слышит, ощущает, но это не его мир. Его сознание давно захвачено пустотой, давно утонуло в кошмаре, где нет спасения, нет объяснений, нет выхода. И каждый новый вопрос — как удар по мёртвому телу, только усиливающий ощущение собственной беспомощности, собственной неизбежной гибели. Дрожащий голос вырывается из груди, перебивая поток мыслей, вопросов, паники: — Для кого цветы? Он смотрит на аккуратный букет ромашек, лежащий на полу между ними. Бело-жёлтые лепестки кажутся слишком чистыми, слишком настоящими, чтобы быть частью этого кошмара. — Для тебя. — Коротко, спокойно, почти тихо отвечает Тсукишима, но в голосе сквозит напряжение. — Что? — глаза Тадаши округляются. — Врёшь? — мысли сплетаются в узел, пытаясь ухватиться за хоть какую-то рациональность. — Ты сделал вид, что идёшь ко мне… для меня? — Ты сказал Акитеру, что идёшь ко мне. — Слова вырываются рвано, с трудом, с каждым вдохом болью. — Ты не отвечал на мои звонки, на сообщения, оказался в цветочном магазине и вышел с букетом, ничего не сказав… Как мне это понимать? Слёзы начинают накатывать лавиной. Тадаши теряет опору, голос срывается, перебивается судорожным таратором, каждое слово вырывается наружу, как будто тело не в силах больше держать внутри весь этот страх, недоверие и боль. — Стой, стой… — Кей подаётся ближе, почти подхватывая его, чтобы тот не рухнул обратно на асфальт. Голос у него напряжённый, но мягкий, осторожный, будто он разговаривает с человеком на краю обрыва. — Я правда вышел к тебе. Он делает короткий вдох и говорит дальше, медленно, отчётливо, стараясь не спугнуть остатки сознания Тадаши: — Я решил подбодрить тебя твоими любимыми цветами. Хотел поговорить о том, что произошло ночью… не разбудив тебя заранее звонками. Думал — подойду, позвоню, и всё. А телефон… сел. Я правда шёл к тебе. И… похоже, теперь нам есть что обсудить ещё сильнее. Ямагучи содрогается всем телом, словно в припадке. В одну секунду вцепляется в плечи Тсукишимы так сильно, будто боится, что тот растворится, исчезнет, растворится в воздухе, если хоть на миг отпустить. Он утыкается в него, пытаясь дышать, втягивая воздух рывками — будто каждое дыхание рвёт ему грудь. Голос — сорванный, сырой, животный: — Я любл… люблю тебя… очень… не уходи от меня… не люби других… люби меня… я буду лучше… лучше, чем остальные… только будь со мной… Его слова льются так, будто вырваны из самой глубины страха. Это не просьба — это отчаянная мольба человека, которого собственные демоны уже наполовину съели. Тсукишима Молчал, обнимая его так крепко, будто только это могло удержать Тадаши от полного распада. Каждое слово, сорвавшееся с губ Ямагути, резало по живому — точно свежие, острые порезы, оставленные лезвием. Но Кэй не решился ни спорить, ни оправдываться. Он лишь склонился ближе и оставил едва заметный, почти невесомый поцелуй на виске Тадаши — прикосновение, которое дрогнуло легче дыхания, но несло в себе всю его тревогу, вину и нежность. Ему оставалось только поддержать. Тихо, осторожно, он помог Тадаши подняться с холодного асфальта, почувствовав, как тот всё ещё дрожит — от боли, от усталости, от того, что едва не разрушило его изнутри. Разговор пришлось отложить. Слишком много чувств, слишком мало сил. И слишком рано для правды, которая может ранить ещё сильнее.