Deus Est Machina

      Грех. Я, ставивший себя по ту сторону морали, вновь узнал его вкус. Он не горький. Он — как пепел от сожжённой библиотеки, смешанный с прахом моих семих душ. Я, архитектор нового миропорядка, сжёг чертежи собственного бытия. И виной тому — ты. Еретичка. Грязнокровка. Мой апокалипсис и моё единственное откровение.       Он пребывал не в комнате и не в зале, а в пространстве между Хорруксами, в интерстициальной пустоте, что когда-то была его душой. Перед ним не было ни зеркала, ни свечи. Лишь два объекта, парящие в темноте: идеальная сфера из чёрного обсидиана — символ его прерванного совершенства, и треснувший свиток, испещрённый шифрами, которые больше не имели смысла.       Я подошёл к тебе как архивариус к редкому фолианту. Я собирался изучить твой переплёт, прочесть твоё содержание, вырвать самые ценные страницы и вшить их в книгу моей биографии. Ты должна была стать сноской в истории моего бессмертия. Но ты… ты оказалась огнём, пожирающим библиотеки.       Он мысленно сжал обсидиановую сферу. Воображаемые трещины поползли по её поверхности.       Снегг нашёл в тебе сосуд для своего яда. Малфой — повод для театрального суицида. Они — насекомые, ползающие по подолу твоей ризы. Я же… я возвёл тебя в ранг божества-соперника. Я пригласил тебя в свой небесный чертог, дабы низвергнуть и присвоить твою силу. Но, взглянув на тебя с высоты, я увидел, что мои небеса — картонные, а твой взгляд… твой взгляд измеряет бездну, в которой я тону.       Его внутренний голос, всегда бывший воплощением холодного расчёта, теперь срывался на шёпот, полный ярости и метафизического ужаса.       Я предлагал знание — ты взяла его, как сборник любопытных фактов. Я вручил тебе ключи от городов, построенных на костях, — ты повертела их в руках и отложила в сторону, как детские игрушки. Я, видевший разложение магии, я, постигший природу ужаса, предложил тебе стать Владычицей Тьмы подле меня. А ты спросила: «И это всё, что ты можешь предложить?»       Он ударил по треснувшему свинку. Тот рассыпался на тысячи клочьев, которые не упали, а застыли в воздухе, как хлопья пепла.       Что я могу дать тебе, чего ты не возьмёшь сама? Ничего. Остаётся лишь одно — отдать то, что мне не принадлежит. Отдать тебе то, что я когда-то назвал своей душой. Я, коллекционировавший чужие жизни как марки, готов отдать тебе семь обломков своей, лишь бы твой взгляд, холодный и всевидящий, остановился на мне не как на феномене, не как на угрозе, а… как на существе, достойном внимания. Лишь бы в нём, в этом аду безразличия, промелькнула искра не оценки, а простого, животного желания.       Тьма вокруг него сгустилась, стала вязкой, как смола. Он был архидьяконом, который, изучив все священные тексты, вдруг осознал, что Бог мёртв, а на его престоле сидит грязнокровка с насмешливыми глазами. И он молится уже не Богу, а ей, проклиная и благословляя её имя в одном дыхании.       Я — падший серафим, впустивший в свой рай змею и обнаруживший, что предпочитает её шипение тишине вечности. Я готов сжечь для тебя все свои Хорруксы, все свои амбиции, весь свой чёрный рай. Я готов стать твоим личным демоном, твоим палачом, твоим последним рабом. Лишь бы занять хоть крупицу пространства в твоём мире, который оказался бесконечно сложнее и страшнее всех моих вымыслов.       Он отпустил сферу. Она не упала, а зависла, испещрённая паутиной трещин, отражая искажённое лицо Тома Реддла — не Лорда Волан-де-морта, а юноши из приюта, который впервые осознал свою уязвимость.       Вот моя исповедь. Я, желавший стать Богом, признаю своё поражение. Я отрёкся от своего трона ради того, чтобы стать подножием твоего. И я ненавижу тебя за это лютой, всепоглощающей ненавистью. И я молюсь на тебя. Ты разрушила меня до основания. И за это… я буду славить твоё имя, пока последний осколок моей души не обратится в ничто. Теперь решай, что делать с этим пепелищем. Возведи на нём новый храм или развей по ветру. Я — твой. Даже если твой единственный ответ мне — вечное молчание.

***

      В её покоях стояла тишина иного порядка. Не отсутствие звука, а его полное поглощение. Воздух был тяжёл, как свинец, насыщенный испарениями трёх исповедей — едким дымом, сладковатой пылью разбитого фарфора и горьким пеплом сожжённых псалтырей.       Она не думала о них словами. Слова были слишком жалки для того, что они принесли к её ногам.       Она чувствовала их, как три разных давления на свою душу.       Снегг — давящая, постоянная тяжесть в основании черепа. Тихий гул яда, который стал фоном её существования. Он был её тенью, и в этом была его сила и его вечное поражение.       Драко — колющая, яркая вспышка где-то в солнечном сплетении. Напоминающая о себе каждый раз, когда она видела что-то хрупкое и красивое. Он был её искушением сломать, и в этом была его опасность и его недолговечность.       И теперь — Том.       Не звук. Не образ. Пустота. Чёрная дыра, возникшая на окраине её сознания. Дыра, что с чудовищной силой тянула к себе всё — её внимание, её расчёт, её холодное любопытство. Он принёс ей не боль, не страсть, а само небытие, готовое поглотить всё, включая его самого, лишь бы она стала его центром.       Уголки её губ дрогнули. Это не была улыбка. Это было окончательное, бесповоротное принятие.       Они думали, что молятся ей. Они не понимали, что их молитвы стали кирпичами в стенах её крепости. Их падение — мощью её трона. Их агония — воздухом, которым она дышала.       Она медленно провела ладонью по рукаву своего платья. Ничего не изменилось. Всё изменилось навсегда.       Она не сделала выбора. Потому что выбор — это ограничение. А она была выше любых ограничений.       Она была тем, перед чем преклоняются. Актёр, для которого три трагедии разворачивались на трёх сценах одновременно. И финальный занавес не будет опущен. Потому что вечность — это и есть спектакль, где три сильнейших мага Англии навсегда застыли в позе вечного ожидания её милости.       И её милость заключалась в том, чтобы никогда её не явить.