Deus Est Machina

      Признаюсь. Я, Драко Люциус Малфой, признаюсь в самом непростительном своём грехе. Я не жажду власти. Не жажду богатства или славы. Я жажду собственного низвержения. И виной тому — ты.       Он стоял перед огромным зеркалом в своей спальне в Малфой-мэнор. Отражение — безупречное, холодное, отполированное до ослепительного блеска — смотрело на него пустыми глазами. Таким его создали: идеальной статуей в храме чистоты крови. Но статуя треснула. Из трещины сочилась тьма, и имя этой тьме было — она.       Они все думают, что я хочу её осквернить. Отец, Реддл… даже Снегг со своим вечным знанием всего на свете. Они видят в этом бунт. Но они не понимают.       Он провёл пальцами по своему отражению, по безукоризненному каменному лицу принца.       Я не хочу осквернять её. Я хочу, чтобы она осквернила меня.       Вспышка. Первый раз, когда он увидел её не как Грязнокровку, не как врага, а как… женщину. Не на поле боя, а в библиотеке. Свет падал на её волосы, и они горели, как расплавленная медь. Она что-то писала, губы её были сжаты в упрямой концентрации. И в его душе, выстроенной из предрассудков и высокомерия, что-то с грохотом обрушилось.       Она вошла в мой собор, как варварка, и внезапно все мои святыни оказались пусты. Все мои молитвы — бессмысленны. Её грязная кровь оказалась святее всей моей многовековой родословной. И я… я хочу припасть к источнику этой святости, чтобы она сожгла меня дотла.       Он представлял это с болезненной, сладостной остротой. Упасть на колени не в переносном, а в самом буквальном смысле. Обнять её стройные ноги, прижаться щекой к грубой ткани её платья, чувствовать тепло сквозь неё. Он хотел, чтобы она положила руку на его голову, как на раба. Как на питомца. Чтобы её пальцы вцепились в его белоснежные волосы и заставили его посмотреть вверх, встретиться с её взглядом — не с гневом, а с холодным, безразличным всевластием.       Пусть она использует меня. Как меч. Как щит. Как трофей. Пусть выбросит, когда я стану не нужен. Я буду молиться на след её пальцев на моей коже. На синяк, оставленный её рукой. Я хочу, чтобы её имя стало тем ругательством, которое я буду шептать в момент своей гибели. Это и будет моим искуплением. И моим проклятием.       Он — Феб. Красивый, пустой и безнадёжно влюблённый в Эсмеральду, потому что её дикая, неукротимая натура — это всё, чего ему так катастрофически не хватает. Но в отличие от Феба, Драко не ищет мимолётной интрижки. Он жаждет полного самоуничтожения во имя своей цыганки.       Снегг может стоять в тени и молча тлеть. Реддл может строить свои чёрные алтари. Их поклонение — это расчёт. Моё — это агония. Я — позолоченная статуя, которая молит о том, чтобы её разбили о ступени её храма. Чтобы осколки моей гордыни стали прахом у её ног.       Он отшатнулся от зеркала. Его отражение, когда-то бывшее для него всем, теперь казалось ему жалкой пародией. Пародией на человека, который мог бы быть достоин её.       Вот он, мой грех. Саморазрушение как высшая форма обожания. Я признаюсь в этом. Себе. И тишине. И надеюсь, что где-то там, за стенами этого мавзолея, она… чувствует это. Чувствует, как ещё одна душа готова сгореть ради одного лишь шанса осветить её путь на мгновение дольше.       Его исповедь не требовала ответа. Она была актом веры. Веры в то, что его падение когда-нибудь станет самым красивым и печальным украшением её короны.

***

      Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым и сладким, как испарения от перезрелого плода. Гермиона сидела, не двигаясь, но под кожей бежали мурашки — будто кто-то провёл по её нервным окончаниям раскалённым лезвием.       Отголосок чужой агонии, жгучей и показной, донёсся до неё сквозь камень стен. Это был не тихий яд Снегга. Это был треск — настойчивый, нарастающий, будто ломалось что-то красивое и хрупкое. Она почувствовала во рту привкус позолоты и слюны. Привкус чужого унижения, желанного, вымоленного.       Уголки её гут самопроизвольно дрогнули, не складываясь в улыбку. Скорее, это было непроизвольное движение мышц, как у хищника, учуявшего свежий след. Её пальцы сжали перо, которое она держала, чуть сильнее. Не от гнева. От внезапного, острого любопытства. Ей представилось, как что-то ослепительно-белое и гладкое покрывается паутиной трещин, обнажая сырую, живую плоть под холодным фасадом.       Она не думала о Драко. Она ощущала его падение как вибрацию, как смену давления. Ещё один алтарь задымился в её честь. И этот дым был густым, обволакивающим, пахнущим ладаном и сырым фарфором.       Она медленно выдохнула, и в этом выдохе было нечто властное и готовое. Готовая принять эту новую жертву, эту новую игру. Чтобы наблюдать. Чтобы… решать.