Сны желания

«Это сон. Я всё ещё сплю», — сказал себе Хёнджин, открыв глаза. Он научился понимать это сразу, по едва заметному перламутровому оттенку темноты, уже знакомому ему из предыдущих снов. Все эти сны были похожи: в них он не мог пошевелиться; хотел закричать, но голоса не было; и — в каждом из этих снов его тело пылало, а между ног становилось влажно, и потом, уже проснувшись, он всё ещё чувствовал это возбуждение, настойчиво горящее в теле. Он ненавидел это. Он сидел в кресле, где задремал накануне вечером. Странная, пустая тишина окутывала комнату, словно за её пределами не было ничего и комната висела где-то в космическом пространстве, так далеко от чего бы то ни было, что даже света звёзд Хёнджин не увидел бы, выгляни он в окно. Его тело уже ждало, и это Хёнджин ненавидел тоже. Тень — светлая, поначалу смутно различимая, скользнула к нему из-за спины. Его звали Феликс — или, по крайней мере, его прототипа, которого Хёнджин встретил в реальности. Длинные платиновые волосы. Веснушки, перламутрово блестящие в темноте. Лицо, которое Хёнджин видел — в реальности — всего с минуту и теперь никак не мог забыть. Сейчас Хёнджин видел его снова, так ясно, словно научился видеть в темноте. Феликс провёл по его щеке рукой, затянутой в высокие кожаные перчатки с открытыми кончиками пальцев, на которых тускло и опасно поблёскивали металлические когти. Хёнджин вздрогнул бы, если бы мог пошевелиться, но вязкий, ощущающийся горячим паралич захватил его тело. От Феликса пахло озоном, чем-то металлически холодным и огненно-горячим одновременно. Чем-то внеземным — и Хёнджину казалось, что пахло так от него и в реальности. Феликс забрался ему на колени. Глядя в глаза, коснулся губ подушечкой большого пальца, и, помимо своей воли, Хёнджину стало любопытно, какая его кожа на вкус. Феликс улыбнулся, едва заметно, одними глазами — он знал его мысли, ведь так всегда бывает во сне: монстры и соблазнители всегда знают, что у сновидца на уме. Рука Феликса легла ему на шею, мягко и опасно пробуя кожу кончиками когтей. — Не бойся меня, — шепнул он и коротко коснулся его губ своими. От поцелуя почему-то бешено забилось сердце. Его рука скользнула вниз и легла между ног Хёнджина, осторожно, чутко надавив через одежду на ждущую этого промежность. Хёнджин беззвучно застонал. Пальцы Феликса массировали его едва ощутимо, настолько, что это казалось скорее издевательством, хотя что-то в его глазах, нежное, почти сочувственное, не позволяло расценивать это так. Искорки удовольствия заскользили по позвоночнику. Хёнджин сжался и потёк оттого ещё сильнее. Внутри он сгорал от желания, но его тело не могло двинуться ни на миллиметр, даже чтобы хоть немного сильнее прижаться к пальцам. Он кончил всё равно, слишком быстро и слишком сильно. Кончил — и проснулся по-настоящему. Его трусы насквозь пропитались смазкой, и от остаточных токов удовольствия вздрагивали бёдра. Желание ещё оставалось в нём. С минуту оно боролось с отвращением Хёнджина к происходящему, к своему бессилию, — и победило. С тихим раздражённым вздохом Хёнджин закрыл глаза и запустил руку себе в трусы. Скользкая, жаркая влага издала неприличный звук, когда Хёнджин коснулся себя там, надавив сильнее, чем фантом из сна. Он хотел сделать это как можно быстрее. Хотел принять душ, пойти спать и, на этот раз, не увидеть никаких снов. Его пальцы двигались уверенно, доводя до скорого оргазма. В памяти, так неуместно, всплыло ощущение прикосновение когтей к горлу — и с этим ощущением он кончил. По его щекам потекли слёзы — от усталости, от пустоты, которую оставляло после себя желание. Хёнджин не пошёл в душ. Вместо этого он свернулся клубочком в кресле и снова заснул. На коже осталось ощущение чего-то липкого, что он всё равно не смог бы смыть водой. Он познакомился с Феликсом в ту ночь, когда на город впервые лёг туман. Это был Хэллоуин, и Хёнджин отмечал его в клубе с друзьями. Он столкнулся с Феликсом в толпе, когда шёл в туалет. — Простите, — рассеянно пробормотал Хёнджин и лишь потом посмотрел на него. Его красота поразила Хёнджина мгновенно. — Это вы простите, — незнакомец едва заметно улыбнулся. Глаза его как будто лучились невидимым светом. Хёнджин скользнул взглядом по его одежде, пытаясь понять, что это был за костюм, но на нём была простая белая туника с коротким рукавом и широкие брюки, и только высокие кожаные перчатки задержали на себе внимание Хёнджина. — Классные перчатки… и когти тоже. Поначалу он решил, что когти были частью перчаток, но потом увидел, что они крепились прямо на его пальцах, так естественно, словно были их частью. — Спасибо. Незнакомец снова улыбнулся, и на мгновение Хёнджину представилось, как эти когти скользнут по его руке, чуть царапая. По коже пробежали мурашки и, к своему смятению, Хёнджин почувствовал, как жаром обдало низ живота. — Меня зовут Хёнджин, — сказал он, хотя вообще-то не собирался знакомиться. — Феликс. Они смотрели друг другу в глаза несколько долгих секунд, и вдруг Феликс сказал странную вещь: — Я искал тебя. Ты особенный. — В смысле?.. — пробормотал Хёнджин, сбитый с толку. В этот момент, перекрикивая музыку, его окликнул Джисон: — Эй, Джинни, ну ты куда пропал? Я не хочу без тебя пить текилу. Хёнджин обернулся и увидел, как друзья пробираются к нему через толпу. — Ну, чего так долго? Джисон схватил его за руку. Хёнджин снова повернулся в сторону Феликса, но не обнаружил его там. Недоумённо оглядываясь, Хёнджин спросил Джисона: — Ты не видел, куда ушёл тот парень? Ну, светловолосый, с которым я разговаривал. — Без понятия. Ушёл и ушёл. Или что, ты хотел променять друзей на какого-то типа? Хёнджин раздражённо закатил глаза. Он бы с удовольствием променял компанию Джисона на Феликса, но тот как сквозь землю провалился. Когда той ночью, уже под утро он возвращался домой, улицы окутал густой туман — он глушил звуки и сыростью наполнял лёгкие, в нём необъяснимо витал запах моря и странно преломлялся свет, перламутровыми бликами проступая на некотором расстоянии от своего источника. Отчего-то Хёнджину казалось, что Феликс может появиться из этого тумана в любой момент. Появиться, улыбнуться и осторожно, с утончённой угрозой провести когтями по его руке, или шее, или животу, и тогда у Хёнджина снова всё сладко сожмётся внутри. И Феликс появился — но уже во сне, и приходил с тех пор каждую ночь вот уже неделю. Поначалу эти сны пугали, потом — изматывали. Они оставляли его опустошённым и пылающим от желания, несмотря на только что пережитый оргазм. Воспоминания о них возвращались в самые неподходящие моменты — на работе, на улице, — и в такие моменты Хёнджину казалось, что все вокруг знают, о чём он думает. Эти сны меняли что-то в нём — едва заметно, и всё же он чувствовал, что с ним что-то происходит. — Ужас, да? — кивнув на окно, сказал ему парень, с которым они вместе работали над проектом. — Из-за тумана даже соседний дом не видно. Как в фильме ужасов. Хёнджин взглянул на белёсую муть, затянувшую улицы, и неуютно повёл плечами. Туман его нервировал. — Я вчера чуть не заблудился по дороге домой, — продолжал коллега. — Вроде бы я понимал, куда мне идти, но в итоге оказался совсем в другой стороне, около магазина. Мне повезло, что я встретил там знакомую из нашего дома, и мы кое-как вместе нашли дорогу. Жуть, да? Туман и вправду был какой-то странный — тёплый, с отчётливым привкусом морского ветра. Он невесомо прикасался к коже и оседал под одеждой липкой сыростью, которая, казалось, оставалась даже после душа. Это смутное, но постоянное чувство прикосновения чего-то нематериального тревожило нервы. Как будто Хёнджин никогда не был один. Как будто что-то чужое поселилось в его голове и теле, и стоило ему закрыть глаза и остаться наедине со своими мыслями, как это ощущение перерастало в возбуждение, которое теперь никогда не проходило до конца. В тот день это беспричинное желание стало невыносимым в совершенно неподходящий момент: он сидел на совещании и, ни с того ни с сего, ему почудился неземной запах Феликса. По загривку поползли мурашки, а внутренней стороны бёдер коснулся жар, реальный, словно дыхание. Хёнджин ещё пытался сосредоточиться на обсуждении каких-то вопросов, которые его и так-то не слишком волновали, а в таком состоянии и вовсе были очень далеки. Он кое-как досидел до конца, думая лишь о том, как пропитываются влагой трусы, и боясь, что окружающие заметят румянец на его щеках. Едва все стали расходиться по своим местам, как он рванул в туалет, где, закрывшись в кабинке, засунул в себя сразу три пальца и торопливо довёл себя до оргазма, сильного, долгого и постыдного в такой обстановке — ему кое-как удалось сделать это тихо, второй рукой зажав себе рот. Хуже всего было то, что после этого возбуждение не ушло, только немного поутихло. Он кое-как досидел до конца дня. Когда же он вышел с работы, всё его и без того слишком чувствительное тело снова обнял туман, тёплой сыростью приставший к горячей, как при болезни, коже. Это, может быть, и была болезнь, — впервые подумал Хёнджин. Какой-нибудь гормональный сбой или — что пугало больше — что-то не то с головой. Он испытал небольшое облегчение от этой мысли — что у происходящего с ним вполне может быть обыденное объяснение, и, в таком случае, наверняка должно быть и лечение. Но это чувство было мимолётным: в глубине души Хёнджин не верил в это. На остановке он был один, как и в автобусе — кажется, весь город вымер, попрятавшись по домам от странного тумана. Автобус полз очень медленно. За окнами проплывали тускло светящиеся фары других машин, фонари и невнятные громады зданий, видимые лишь благодаря расплывающимся вывескам. Пустой салон напоминал кадры из сна и нервировал с каждой минутой всё сильнее. Хёнджину казалось, что объявления остановок врут; что они едут так долго, что, наверное, уже уехали куда-то за город, за пределы всего знакомого мира. Он понимал, как иррациональны его страхи, и всё же не мог перестать об этом думать. Прикрыв на мгновение усталые после череды бессонных ночей глаза, он почувствовал знакомое прикосновение тёплого металла когтей к тыльной стороне ладони, и чужая горячая рука легла ему на бедро, отводя его в сторону… Подскочив на месте, Хёнджин понял, что на какое-то время отключился. Он испуганно посмотрел вниз, убеждаясь, что никто не спрятался под сидением впереди. Между ног снова стало жарко и захотелось ощутить в себе что-нибудь посущественней собственных пальцев. Автобус подъехал к его остановке, и Хёнджин вышел на улицу. Туман казался чем-то живым, но, как ни странно, совсем не угрожающим, — он ластился к коже, касался своим дыханием её оголённых участков. Уже почти подойдя к дому, Хёнджин остановился во дворе. Здания вокруг на мгновение показались частью инопланетного ландшафта, и что-то невесомое — вроде пряди чужих волос — коснулось шеи. Вздрогнув, Хёнджин обернулся, но никого не было рядом, и он поспешил домой. В квартире, несмотря на закрытые окна, пахло морем, был этот запах и у воды из крана, когда Хёнджин забрался в душ. Прохладная вода не остужала разгорячённую кожу, вместо этого возбуждая только сильнее. Закрыв глаза, он провёл рукой между ног — смазки было так много, что она покрывала половые губы снаружи и пачкала внутреннюю сторону бёдер. Сняв лейку душа с держателя, Хёнджин направил струи воды на грудь, лаская ими болезненно чувствительные соски. Это заставило его задрожать. Его влагалище сжалось, выталкивая новую порцию смазки. Прислонившись спиной к стене, Хёнджин повёл лейкой вниз. Всё его тело вздрогнуло, когда он направил струи воды себе между ног. Прикосновение воды казалось слишком эфемерным, скорее дразнящим, чем ласкающим, и, однако, даже от этой стимуляции он кончил, гораздо быстрее и сильнее, чем ожидал. Всё ещё чувствуя предательскую лёгкость в теле, он завернулся в махровый халат и, наскоро поужинав остатками еды из холодильника, упал спать. Снова: чужая, чуть более прозрачная темнота, сквозь которую он видел свою комнату — видел, не открывая глаз, — и инопланетный запах чего-то очень холодного и горячего одновременно. Хёнджин лежал на спине, без одеяла, в распахнутом халате. Между его раскинутых ног матрас прогнулся под тяжестью чужого тела, и тёплое дыхание смутно знакомо коснулось бедра. Хёнджин задрожал, но дрожь эта была внутренней, внешне же его тело оставалось неподвижным. Металлические когти скользнули по нежной коже, от колен до паха, и поцелуй — очень нежный поцелуй в самое нежное местечко — заставил Хёнджина беззвучно плакать от желания. Скосив глаза вниз, он увидел белокурую макушку у своего живота. Волосы, такие светлые, что они как будто светились в темноте, разметались по его бёдрам. Легонько впиваясь кончиками когтей в чувствительную кожу бёдер, Феликс прижался ртом к его промежности и принялся вылизывать набухшую от возбуждения плоть. От удовольствия исчезли все мысли. Жар пульсировал в теле, и хотелось сделать хоть что-то, чтобы облегчить его. Паралич теперь казался чем-то почти болезненным, как оковы начинают причинять боль, стоит только начать вырываться. Хёнджину хотелось извиваться и двигать бёдрами, прогибаться в спине и раздвигать ноги шире, подставляясь под ласки, но он по-прежнему не мог пошевелить и пальцем. Феликс проникал языком во влагалище нарочито неторопливо. Прихватывал губами клитор и едва ощутимо, но безошибочно задевал кончиком языка самую чувствительную точку, заставляя Хёнджина чувствовать, будто он сейчас кончит, но всегда немного не доводя до этой грани, и лишь когда Хёнджину стало казаться, что он сходит с ума, когда он начал мысленно умолять перестать его мучить, Феликс позволил ему кончить. Если бы Хёнджин мог, он непременно бы закричал, но голос всё ещё его не слушался, и он только почувствовал, как по вискам текут горячие слёзы. — Тише, — шепнул Феликс с удивительной нежностью. Он скользнул когтями по животу Хёнджина. Лёг сверху, прижимаясь всем телом — и это оказалось именно тем, что Хёнджину было нужнее всего в тот момент. Как и во время их встречи наяву, Феликс был в белом костюме из какого-то очень тонкого материала, оказавшегося прохладным на ощупь, и это было хорошо: прикосновение кожей к коже было бы для Хёнджина слишком откровенным, но так, через тончайшую ткань, оно успокаивало. Феликс провёл ладонью по его щеке, и вдруг Хёнджину удалось вырваться из оков паралича — он потянулся к Феликсу за поцелуем, торопливо касаясь его губ своими губами и языком… и проснулся. Он лежал в глубокой темноте на своей кровати. Халат был распахнут, одеяло свалилось на пол, между ног снова было так мокро, что смазка уже расплывалась по простыне вязким пятном, а во рту — Хёнджин вздрогнул — остался вкус поцелуя, вкус его собственной смазки и чего-то чужого, такого же странного, как и запах на коже Феликса. В тумане, таком густом, словно это облака спустились на землю, город был погружён в постоянные белёсые сумерки. Стоило Хёнджину потерять концентрацию, как он невольно начинал водить пальцами по своей коже, собирая покрывающий её микроскопический слой липковатой влаги из воздуха. С самого утра его потряхивало, как в лихорадке. Кожа казалась такой чувствительной, что даже трение о ткань одежды причиняло саднящую боль. Его окатывало то жаром, то ледяным холодом, и возбуждение обосновалось сладко тянущей, жгучей тяжестью внизу живота, от которой никак было не избавиться — ещё до обеда он трижды мастурбировал в туалете, но не проходило и получаса, как всё начиналось сначала. Не выдержав, в обед он пошёл отпрашиваться с работы. Начальница, бросив на него жалостливый взгляд, вздохнула: — Выглядишь ты, признаться, ужасно. Конечно, иди отдыхай. И Хёнджин пошёл домой. За неплотно задёрнутыми шторами спальни царил густой сумрак. Хёнджин перестелил бельё, на что прошлой ночью у него хватило сил, и, раздевшись донага, лёг в прохладную постель. На него накатило недолгое облегчение, и почти сразу он провалился в сон. Темнота в комнате казалась неоднородной и живой. Она пульсировала едва уловимыми переливчатыми отсветами, как будто дышала, и что-то таилось в ней, словно дорогой сердцу секрет. Заострённые когти знакомо скользнули по бёдрам вверх, затем — мягкие подушечки пальцев прижались к коже, поглаживая. Он сидел на кровати, подтянув под себя ноги, и — теперь он был обнажён, если не считать перчаток. Хёнджин скользнул взглядом по его телу, убеждаясь, что веснушки рассыпаны не только по его лицу, но и по плечам, груди и немного по бёдрам. В этой странной темноте они едва заметно перламутрово переливались. Феликс повёл рукой по его беззащитному животу, обвёл пупок когтём и тут же погладил пальцами. Он чередовал прикосновения когтей и подушечек пальцев, дразня контрастом. Хёнджина охватила внутренняя дрожь, не находящая выхода. Из его влагалища текла смазка, наверняка снова пачкая простыню. Феликс коснулся когтями напряжённых сосков, по очереди склонился к ним и обрисовал их языком. От удовольствия закружилась голова и стала куда-то уплывать реальность. Отстранившись, Феликс подул на влажные соски, наблюдая за Хёнджином и наверняка зная, что он испытывает за этой вынужденной неподвижностью. Когти скользнули по шее вдоль бьющейся жилки, и ладонь, затянутая в жёсткую кожу, ласково легла на щёку. Хёнджин поймал взгляд его глаз — одновременно печальных и радостных, каких-то светло-лучистых, как звёздная ночь. «Поцелуй меня», — мысленно взмолился он, и Феликс склонился к нему. Его язык обвёл губы Хёнджина и скользнул в рот, вылизывая его неторопливо и жарко. Хёнджин почувствовал прикосновение его голой кожи. Феликс лёг на него сверху — его член упёрся Хёнджину в бедро, и у Хёнджина свело низ живота от того, как он хотел, как нуждался в том, чтобы ощутить его внутри. Отстранившись, Феликс снова заглянул ему в глаза. Его дыхание, частое, сбитое, касалось губ Хёнджина, заставляя мысленно тянуться к нему. Феликс обвёл его губы когтём и снова прижался к ним мягкими губами. От его близости хотелось дрожать. Хотелось коснуться его кожи кончиком языка и узнать вкус. Хотелось показать, как сильно, как больно горит желание, но Хёнджин мог лишь покорно принимать его ласки. «Позволь мне тоже любить тебя», — мысленно произнёс он, зная, что Феликс услышит, и в этот момент что-то в окружающем мире сдвинулось. Хёнджин вздрогнул, теперь уже по-настоящему. Он моргнул, и темнота изменилась, потеряв своё перламутровое свечение, но Феликс всё ещё был здесь. Ахнув от мгновенного испуга, Хёнджин выскользнул из-под него, садясь на кровати и удивлённо оглядываясь, убеждаясь в том, что он знал и так и во что всё же не до конца верил: это был не сон. Феликс внимательно наблюдал за ним, ожидая, что Хёнджин сделает дальше, и давая ему возможность решать. — Кто ты? — выдохнул Хёнджин, остановив взгляд на Феликсе. Тот тихо произнёс: — У нашего вида нет названия, — он пожал плечами. — Мы жили здесь до вас. Иногда вы называли нас ангелами, демонами или богами, но мы не первые, не вторые и уже тем более не третьи. Мы просто… другие. Большинство из нас покинуло ваш мир навсегда, но иногда мы ненадолго возвращаемся. Он протянул руку к Хёнджину, ожидая, не оттолкнёт ли тот его. Хёнджин не двинулся с места, и Феликс прикоснулся к его щеке кончиками пальцев. — Позволишь мне… показать? — Показать? — переспросил Хёнджин, но, не дожидаясь пояснений, кивнул. Сев вплотную, Феликс прижался губами к его виску, и тогда Хёнджин действительно увидел — что-то, чего он не понимал, что-то одновременно непостижимо странное и притягательное. Какой-то другой мир — бесконечная водная гладь без единого движения или изъяна, сияющее нежно-голубое небо, облака — густые и совсем прозрачные, холодно-белые, розоватые, цвета топлёного молока или коричневые, словно грозовые, заполняющие всё пространство между водой и небом, медленно плывущие в переливчатом, как будто бликующем воздухе. Они жили там, эти непостижимые существа, в бликах солнца, в воздухе, воде и облаках; они были невидимы, но всё это место было живым от их присутствия. У них не было названия, потому что не было и языка — они общались телепатически, но Хёнджин почувствовал, что они такое, хотя не смог бы перевести это понятие на человеческий язык. Феликс отстранился, поглаживая его пальцем по щеке. — Это было… так красиво, — выдохнул Хёнджин, но, возвращаясь к реальности, нахмурился: — Но зачем тебе я? Когда ты сказал, что я особенный… что ты имел в виду? Феликс молчал какое-то время, как будто набираясь решимости. — Такие как ты рождаются раз в столетие, — произнёс он, наконец. — Те, кто может зачать ребёнка от одного из нас. — Ребёнка? — удивлённо повторил Хёнджин. Феликс кивнул. Хёнджин отодвинулся и прямо взглянул ему в глаза. — А если я не хочу этого? — Я не стану этого делать против твоей воли. Для нас это одно из самых гнусных преступлений — зачать ребёнка с тем, кто этого не хочет. Это только твоё решение. Феликс смотрел на него, ловя каждую перемену в выражении глаз, пока Хёнджин обдумывал его слова. — Этот ребёнок — он будет моим или твоим? — наконец, спросил Хёнджин. — Это будет зависеть от него. В нём будет поровну от нас обоих, и он сам сможет выбрать свой путь. Но даже если он решит остаться среди людей, в нём всё равно будет что-то нечеловеческое. И наоборот, если он будет жить среди нас, он никогда не забудет свою человеческую часть. Феликс опустил глаза, прикусив губу, — он сказал не всё, понял Хёнджин, но, прежде чем успел спросить, Феликс продолжил: — Ты… изменишься тоже. Станешь подобен нам. Не совсем одним из нас, но и не совсем человеком. Поэтому тебя так тянет ко мне. Твоё тело, вся твоя суть чувствует эту возможность — и хочет этого. Именно это твоё тело интерпретирует как желание, которое сейчас сжигает тебя. Хёнджин рвано вздохнул. Теперь он и сам осознал то, о чём прежде только догадывался в глубине души: что слова Феликса — правда и что измучившее его желание принадлежало не только телу. — Хорошо, — сказал он не столько Феликсу, сколько себе. — Я хочу этого, — прошептал он — и поцеловал Феликса. Было что-то особенно приятное в том, чтобы теперь, после долгой вынужденной пассивности, делать это самому. Теперь он мог решать, как всё будет происходить. Мог прикасаться и целовать — и чувствовать, как откликается тело Феликса. Хёнджин скользил пальцами по его коже, перебирал мягкие волосы и целовал его шею, плечи, грудь, запоминая вкус. Он слышал, как меняется дыхание Феликса, то учащаясь, то замирая, чтобы потом вырваться с тихим стоном, и чувствовал его дрожь, едва заметные движения его тела в ответ на касания. Он вздрогнул, когда Феликс провёл когтями по его спине, снизу вверх вдоль позвоночника. Его рука легла Хёнджину на горло, поглаживая и чуть касаясь кожи кончиками когтей, и следом горячие губы впились в его губы, требовательней, чем раньше. Хёнджин даже не пытался сопротивляться, когда Феликс снова уложил его на спину. Феликс повёл рукой по его телу вниз, снова чередуя прикосновения когтей и пальцев. Его когти не были настолько острыми, чтобы поранить случайно, но всё же, Хёнджин был уверен, они легко могли бы пронзить плоть, если бы он захотел. Феликс погладил когтями его живот, и от чувства собственной уязвимости сладко перехватило дыхание. Хёнджин невольно раздвинул ноги, когда рука Феликса скользнула ниже. Внутри него всё сжалось в сладкой судороге — это было как начало оргазма, остановившегося на полпути. Он протяжно застонал, не справляясь с силой ощущений, и почувствовал, как Феликс осторожно прижал подушечку пальца к его клитору, мягко массируя. Удовольствие пульсировало на грани, не переходя её. Всё тело горело, а в голове было мутно, как при очень высокой температуре. Не соображая ничего от желания, Хёнджин подался на его пальцы. Феликс чуть отодвинул руку, но не убрал полностью. Хёнджин просяще раздвинул ноги ещё шире, зная, что только что они подумали об одном. — Ты уверен?.. — прошептал Феликс. Хёнджин смог только кивнуть. Феликс коснулся двумя пальцами его половых губ, обводя их изнутри, и — осторожно скользнул ими во влагалище. Хёнджин замер, даже не дыша. Он чувствовал его пальцы с когтями внутри, чувствовал чужеродное, опасное прикосновение металла, от которого его тело не могло защититься, и почему-то собственная безрассудность отдалась эйфорией. — Вот так, — мягко произнёс Феликс. — Не двигайся. Расслабься — если ты сожмёшься, то можешь поранить себя. Хёнджину наконец-то удалось вдохнуть. Он лежал неподвижно, впившись пальцами в матрас. Всё его тело, особенно бёдра, мелко дрожало от перенапряжения. Внизу живота растекалось сладостное онемение, как будто он вот-вот должен был кончить, но чувство опасности не давало ему этого сделать, только продолжая усиливать желание. Феликс начал осторожно двигать пальцами. Твёрдый металл скользил внутри него, остриями когтей дразня чувствительные стеночки. Это сводило с ума. Хёнджин вытерпел недолго. — Я не могу больше, — простонал он. Он нервно огладил руками своё тело, только чудом сумев оставить бёдра неподвижными. Феликс вытащил из него пальцы и сразу же, не заставляя ждать и просить снова, лёг на него, между его ног. Он вошёл одним плавным движением. Хёнджин вскрикнул от долгожданного чувства наполненности — и кончил. Когда он пришёл в себя, Феликс продолжал трахать его медленными неглубокими движениями. Желание, так и не утихшее даже после оргазма, жарко билось в теле, и удовольствие нарастало снова. Обняв Феликса за плечи, Хёнджин принялся целовать его — и не отпускал, пока они не кончили, на этот раз вместе. Это было изматывающе — и хорошо до того, что казалось преступлением. Они делали это снова и снова, в разных позах, нежно, жёстко, со всем отчаянием притянувшей их друг к другу силы. Едва кончив, они начинали вновь, и Хёнджину казалось, что его тело должно не выдержать, но остановиться он не мог. Он помнил, как, перевернув Феликса на спину, сидел на его бёдрах и трахал себя на нём нарочито медленно, наслаждаясь своей властью над ним. Как потом Феликс брал его сзади, на четвереньках, вбиваясь в него так резко, что их тела шлёпались друг о друга, а влагалище Хёнджина непристойно хлюпало от смазки. Потом — снова лицом к лицу, в объятиях друг друга, целуясь и дыша друг другу в губы, — так было, кажется, лучше всего. Они занимались любовью до полного изнеможения, и Хёнджин не знал, сколько раз он успел кончить, прежде чем отключился от усталости, всё ещё держась за Феликса. В ту ночь ему приснился первый за долгое время настоящий сон: он сидел за столиком летнего кафе под раскидистым каштаном, медленно теряющим свою листву. Туман, разбавленный солнечным светом, висел в ещё тёплом, хоть и отчётливо пахнущем осенью воздухе. Напротив него, с необычной для пятилетки серьёзностью ел фруктовый салат мальчик, его лицо — точная копия Хёнджина в его возрасте; глаза при этом были чужими — внимательные, ясные, словно наполненные звёздным светом. Эта глаза — Хёнждин вдруг увидел их у незнакомца, подошедшего к их столику. — Простите, что помешал, но… мы с вами не знакомы? — спросил тот несмело. Хёнджин скользнул по нему взглядом: потрёпанная джинсовая курточка, футболка слишком яркого оттенка голубого, светлые волосы заколоты сзади заколкой с розовым бантиком, как у какой-нибудь диснеевской принцессы. При этом, в нём ощущалась какая-то внутренняя сила, и глаза… глаза были именно те. — Вы не напивались в клубе пять лет назад? — небрежно спросил Хёнджин, помешивая свой кофе. — Простите? — произнёс парень в замешательстве. — Я просто шучу, — улыбнулся Хёнджин. — Нет, не думаю, что мы знакомы. — Тогда… вы не против познакомиться? Мне всё же кажется очень странным, что ваше лицо мне так знакомо. Хёнджин улыбнулся и протянул руку. Его охватило странное спокойствие, как будто все годы до этого он искал что-то, сам не зная что, а теперь нашёл. Он проснулся перед самым рассветом. В комнате было прохладно — должно быть, за ночь на улице похолодало, а отопление ещё не включилось на полную. Нестерпимо хотелось пить, и всё тело от усталости болело так, словно его спустили с лестницы, но, вспомнив причины этой усталости, Хёнджин только усмехнулся. Скользнув рукой по бедру, он коснулся себя между ног, где всё было мокрым, растянутым и чувствительным. Проник пальцами во влагалище, почувствовав, как вытекает из него сперма — не такая как у людей, переливающаяся перламутровыми цветами поверх опаловой белизны. Помедлив, он положил руку себе на живот и на мгновение ощутил внутри какое-то едва уловимое тепло или тяжесть. Это заставило его улыбнуться сильнее. Он ещё помнил прошедшую ночь, но детали уже начинали ускользать. Воспоминания становились воспоминаниями о рае — сияющими, сладостными и неизменно обречёнными на то, чтобы слиться в одно солнечное пятно, в котором не будет никаких деталей, только смутное понимание, что когда-то ему было очень хорошо. Хёнджин знал, что не сможет их сохранить, однако и не боялся их потерять — он знал, что это прощание не навсегда. Встав с кровати, он закутался в забытый на кресле халат и подошёл к окну. Окутывавший землю туман растворился, осев тонкой корочкой инея на домах, деревьях и тротуарах, и Хёнджин понял, что успел соскучиться по привычному миру, вновь чёткому и определённому. За истончившимися облаками проглядывал рассвет, который напоминал что-то прекрасное, дорогое сердцу, но становящееся всё более далёким. Прислонившись лбом к стеклу, Хёнджин наблюдал уходящую вереницу воспоминаний, превращающихся в сияющую точку на горизонте памяти. Он помнил какое-то другое место, от которого осталось лишь ощущение воздуха, солнца и огромного открытого пространства. Помнил запах озона, раскалённого металла и холодных камней. Помнил прикосновение чего-то острого к своей коже и помнил, что это ему нравилось. Помнил, что провёл последние несколько дней в лихорадке. Помнил чьи-то глаза. — До встречи, — произнёс он, глядя в небо, как будто что-то ища в нём. — Мы ведь встретимся, да? Пробившийся между облаков луч солнца коснулся его лица как ответ, но вопрос Хёнджин уже забыл.