Вот и что с этим делать, а?

– Мы с Очако теперь вместе. Когда широко улыбающийся Изуку с румянцем на щеках объявляет эту охренительную новость, Кацуки застывает. Ощущает появляется такое, будто он только сейчас вдруг обнаружил себя посреди разгорающегося пожара, планомерно сжирающего здание. А теперь все, что ему остается – разве что сидеть прямо в центре этих руин, пить свой ебаный виски и притворяться, будто все идет, как было задумано. Так до тех пор, пока и его огнем не сожрет. Да, звучит, как действенный вариант развития событий. Бля-я-я-я-ядь. Пока все остальные принимаются поздравлять этих двоих, смущенно улыбающихся и переглядывающихся так, что кажется – гребаные сердца сейчас вокруг них воспарят, Кацуки тихо выскальзывает из комнаты и выбирается на балкон. То ли чтобы глотнуть свежего воздуха и прояснить мысли, то ли чтобы шагнуть с перил. Тут уж как пойдет. Хотя шагать все равно бессмысленно, с его-то причудой для того, чтобы надежно самоубиться, нужно что-то куда более действенное. Он же чисто инстинктивно наверняка взрывом себя подбросит раньше, чем долетит до земли. Идиотские геройские рефлексы. Хорошо еще, что собственная репутация в таких случаях работает на него и никто наверняка не удивится тому, как он решил съебаться подальше от всего этого парада слащавости. Не задастся вопросом, а какого хрена, собственно. Ни один человек здесь не ждет от него, что Кацуки будет сейчас вместе со всеми остальными радостно поздравлять Изуку – включая самого Изуку. Потому что это в принципе не по части его характера. Так что никаких нестыковок. А если он сам не знает, как справиться с ощущением разваливающегося вокруг него на куски мира – никому об этом не нужно знать. Вот какие-то считанные минуты назад все было нормально, мир привычно существовал себе на привычной орбите… а теперь все летит в ебени и хрен пойми, как процесс остановить. В голове против воли всплывает их недавний разговор. Тот самый, где Кацуки втирал Изуку о том, что, если ко всем вокруг он пытается относиться, как к особенным, но никто на самом деле особенным для него и не будет. Какова вероятность, что именно те слова подействовали? Подтолкнули к тому, чтобы сделать вот этот, финальный шаг по направлению к событиям, которые, вообще-то, назревали еще с первого дня их обучения в ЮА? Просто эти двое – тупицы, которым понадобилось дохрена лет, чтобы наконец дошло. А Кацуки самым отвратительным, эгоистичным, лицемерным образом радовался их тупизне. Ну, дорадовался, хули. Вот теперь лично, похоже, стал случайным катализатором происходящего. Но кто же знал, что те слова могут подействовать вот так?! Даже сам не представляет, нахрена вообще тогда об этом заговорил, какого гребаного результата ждал! Точно не рассчитывал на то, что может оказаться вот таким, самым особенным из особенных человеком для Изуку. Или же?.. Если бы Кацуки был склонным к смеху мудилой, то сейчас бы горько, страшно расхохотался. Но он просто – мудила. Да какова вообще вероятность, что повезло бы самому стать тем самым человеком для Изуку? Пробивает все уровни дна, вот какова! Так что, раз уж ему нихрена не до смеха, вместо этого остается лишь судорожно стискивать в хватке стакан с ебаным виски, грозя вот-вот заставить его покрыться трещинами и разбиться. Смотреть пустым, невидящим взглядом на раскинувшийся перед ним ночной город. Дальше-то что? Как хороший друг, он должен за Изуку порадоваться. Все-таки, скрипя зубами и ненавидя этот факт, Кацуки вынужден признать, что Круглолицая – это хороший вариант для него. Ему под силу умение уважать чужие силу, упрямство и стойкость, а все это у нее в наличии. Но есть и то, чего нет у него самого – доброта, сопереживание, умение по-настоящему быть надежной опорой. Все то, чего Изуку заслуживает. Они станут отличной парой. Возможно, с ней он будет счастлив. Так что Кацуки должен, обязан за него порадоваться. Ну или хотя бы притворяться. На крайний случай. Но притворство в принципе не по его части. Среди многочисленных талантов такого не водится. А еще он никогда не был хорошим человеком, ладно? Может быть, и осознал наконец то, каким говенным мелким пиздюком являлся когда-то и теперь пытается, учится становиться кем-то лучшим, но это не меняет его суть, не делает полностью каким-то другим человеком. Кацуки все еще остается мудаком с грязным ртом, который умеет извергать только какую-то срань. А быть для Изуку хорошим другом… Можно ли их в принципе назвать друзьями-то? Какой актуальный и пугающий вопрос, ответ на который, возможно, лучше не получать. Потому что в последнее время Кацуки все сильнее душит страшным ощущением того, как они отдаляются друг от друга. Два оставшихся после победы над Лигой злодеев года в ЮА казалось, что им неплохо удается общаться и вновь постепенно получается заново сблизиться. Но потом школа закончилась. Их разметало в разные стороны, каждый пошел своей дорогой, а теперь он не знает, что с этим делать. Не знает, кто они теперь друг другу. Нет, наверное, друзьями их все-таки назвать нельзя, если уж быть честным хотя бы с самим собой. Потому что дружбу Изуку Кацуки проебал много лет назад и не думает, что это подлежит восстановлению, как бы сильно ни пытался. Есть вещи, которые просто невозможно вернуть. Есть проебы, которые просто невозможно исправить. Конечно, к тому, что было во времена их далекого детства, нереально все откатить, на такое и не рассчитывал – слишком много лет прошло, слишком многое изменилось, включая их самих. Просто иногда он думал о том, что, с некоторой вероятностью, удалось бы отстроить все заново… Вот только и это вряд ли возможно, верно? Не после всего, что натворил, самостоятельно упустив, разбив то ценное, что было у него в руках. Но также они больше и не соперники, потому что последние искры Один за всех истлели годы назад – теперь Изуку вновь полностью беспричудный и даже на почве карьеры у них больше нет возможности пересекаться. Их миры сейчас сталкиваются разве что по касательной, в основном из-за общих одноклассников, из-за чего так сильно тошно. Если же вспомнить об их вражде… Иногда, в те моменты, когда Кацуки особенно сильно и страшно ощущает увеличивающееся расстояние между ними, ему в голову приходит малодушная, уродливая мысль о том, чтобы вновь стать персональным антагонистом Изуку, вернуться к тому времени, когда они были врагами, если это единственным способ, которым может привлечь к себе его внимание. Оставаться хотя бы на периферии его жизни. Но он всегда зло, с отвращением к себе от этого отмахивается. Ни за что. Не станет Кацуки вновь возвращаться к этой, омерзительной версии собственной личности только из-за того, что у него эмоциональный запор или еще какая срань, и он не в состоянии больше никак Изуку рядом с собой удержать. Заслужить его рядом с собой. Не заставит вновь проходить через такой кошмар. Хватило и одного гребаного раза. Но… Кем их тогда можно назвать? Больше не друзья. Больше не соперники. Больше не враги. Видятся теперь очень редко, оба слишком занятые собственными жизнями, и в основном это случается на общих сходках их класса – когда вообще удается состыковать графики и такие сходки организовать. Иногда получается собраться компанией поменьше и, к счастью для Кацуки, почти каждый раз находится кто-нибудь, обязательно приглашающий Изуку. Потому что, кажется, все они ощущают, что без него любая их встреча какая-то бессмысленная. Он всегда был и навсегда останется сердцем их класса. С причудой или без – это вообще несущественно. Конечно, остается еще вариант приглашать его самому. Но… Нужно ли напоминать, что у Кацуки – эмоциональный запор? Хотя он во многом научился контролировать худшие проявления своего характера, вроде агрессии и неумения признавать слабости, но вот с этим конкретным аспектом так нихуя сделать и не смог. Может быть, не сможет никогда. Особенно, если речь заходит об Изуку С ним всегда сложнее, чем с кем бы то ни было еще. Может быть, потому и важнее, чем с кем бы то ни было еще. Иногда Кацуки кажется, что последняя нить, которая все еще их связывает и напоминает о том, что они все-таки не совсем чужие друг другу люди – это только Каччан. Так что он с ужасом ждет того дня, когда исчезнет и это, потому что Изуку назовет его по имени. Ощущение такое, что тогда все и разрушится окончательно. Вот только теперь все рушится здесь и сейчас, потому что о таком варианте развития событий он не подумал совершенно – том, где эти двое начинают встречаться. Хотя должен был. Должен. С этого дня даже то немногое свободное время, которое у Изуку есть, будет посвящено только Круглолицей, верно? Они теперь станут тошнотворно сладкими, сплетенными конечностями, вечно везде таскающимися вместе и источающими раздражающую розово-сопливую ауру. Это омерзительно само по себе. Это страшно и уничтожающе при мысли конкретно об этих двоих и о том, что самому придется за всем наблюдать со стороны, оставаясь зрителем. Именно им Кацуки теперь и станет в жизни Изуку, верно? Зрителем. Случайным статистом. Кем-то несущественным, лишь изредка появляющемся в кадре и проходящим мимо фокуса основного внимания. На него у Изуку теперь вовсе не останется даже свободной секунды, и они, уже и без того отдаляющиеся, наверняка очень скоро превратятся в совсем чужих людей. Начавшая разделять их пропасть лишь продолжит и дальше разрастаться до тех пор, пока не станет вовсе непреодолимой. Мысль об этом скручивает внутренности Кацуки так, что хочется проблеваться. Вряд ли, конечно, поможет. Вместо этого он залпом вливает в себя стакан виски, лишь отдаленно ощущая, как оно лишенным вкуса огнем проходится по изнанке глотки. Хотя, вообще-то, совсем не планировал сегодня пить, а стакан изначально взял так, лишь бы чем-то занять руки. Так проще удержаться и не взорвать кому-нибудь лицо. К алкоголю Кацуки притрагивается очень редко и точно никогда не напивается по-настоящему. Он же гребаный про-герой. СМИ могут как хотят обливать его грязью за говенный характер, но свою работу ему отменно удается выполнять и менять этот факт в планы точно не входит. У собственного мудачизма и долбоебизма есть границы. Кто бы там что ни думал.

***

Но прямо сейчас хочется напиться так, чтобы до зеленых чертей и отруба. Изгнать повышением уровня промилле в своей крови это гребаное ощущение тоскливой, разрушительной безнадежности. Надеясь, что тогда вновь получится дышать. Дышать. Дышать, не задыхаясь. Или, может быть, наоборот – задохнуться уже полностью. Чтобы больше так не болело.

***

Так что Кацуки оказывается катастрофически близок к тому, чтобы отправиться за еще одним стаканом. А потом, может быть, еще одним. И еще… Не стоит ли прихватить тогда сразу гребаный графин, чтобы не таскаться раз за разом, а?.. Но тут его внимание привлекает шум позади, когда кто-то еще вваливается на балкон, и до того, как оборачивается, он уже знает, кто там. Так что лишь в своей правоте убеждается. Изуку. Конечно же, это Изуку. Изуку, который лучезарно, ярко улыбается, глядя на него сияющими глазами так, будто отыскать его наконец – лучшее событие дня, потому что Кацуки кто-то особенный… Но он одергивает себя, запрещая придавать этому то значение, которого там нет. Вспоминает все тот же недавний разговор, который с высокой вероятностью стал катализатором сегодняшних событий, и факт того, что для Изуку все – особенные. Просто Круглолицая – именно Круглолицая, не Кацуки – теперь самая особенная из особенных. Так что в этой улыбке, в этом взгляде нет того значения, которое ему хотелось бы увидеть. Лучше не думать даже о том, что именно это за значение такое. – Каччан! – радостно восклицает Изуку, и нелепо то, какое горькое облегчение он ощущает от этого факта – пока что еще Каччан, а не Кацуки… Но как долго это продлится? – Ты куда-то сбежал в самом начале вечера и все никак не появлялся, так что я решил – пора тебя найти. Снова приходится напоминать себе не придавать слишком большого значения тому, что Изуку не только заметил его отсутствие, но и посчитал нужным оставить свою бесценную Круглолицую и толпу их восторженных одноклассников, чтобы найти его. Он бы поступил точно также ради любого из присутствующих здесь идиотов. Так что дело совсем не в Кацуки. Как бы тошнотворно ни было от этого осознания. Но лучше уж принимать реальность такой хреновой, какая она есть, чем обманываться, а потом сталкиваться с последствиями. Только теперь до него доходит, что, раз уж Изуку посчитал нужным отправиться его искать – то, видимо, на балконе, увязнув в мыслях, он провел куда больше времени, чем казалось. Как давно вообще торчит здесь, жалкий и жалеющий себя? Про-герой, ну да. Хрень какая-то, а не про-герой. Прежде, чем он успел бы подыскать слова для ответа – знать бы еще, где их, блядь, искать-то – Изуку уже склоняет голову набок, вглядываясь в него внимательнее. Яркая улыбка приглушается до чего-то более натянутого, блеск этих огромных зеленых глазищ начинает отдавать беспокойством, и он следом за собственными словами сам спрашивает тише: – Что-то случилось, Каччан? У меня жизнь тут рушится от вида того, как ты милуешься с Круглолицей. Это сойдет за «что-то случилось»? – думает Кацуки, но вслух, конечно же, не собирается этого говорить, так что лишь хмыкает и наконец все-таки отвечает: – Вы шумные, бесячие, а теперь двое из вас еще и тошнотворно-слащавые. Это сойдет за «что-то случилось»? – ехидничает он в относительно привычных для него интонациях, пытаясь притворится, будто в абсолютном гребаном порядке и ничего особенного не происходит. Это же похоже на него, верно? Плеваться взрывами из-за такой раздражающей ерунды. – То есть, это просто Каччан каччанит? – вновь шире и ярче улыбается Изуку, добавляя поддразнивающих ноток в интонации, а отставляющий пустой стакан в сторону Кацуки закатывает глаза и беззлобно ворчит: – Ой, завались. Когда Изуку в ответ коротко смеется, это ощущается, как награда, и на секунду, на секунду даже удается забыть, насколько все хреново. Потому что на эту самую секунду кажется – между ними все по-прежнему. В лучшем смысле этого по-прежнему. Никакого появившегося расстояния, никакой отдаленности между ними. Просто подтрунивающий Изуку без намека на инстинкт самосохранения и его хмурый Каччан, за ворчанием скрывающий то, насколько на самом деле рад просто быть рядом с ним и слушать его хохот. Но секунда проходит. Смех затихает. Момент улетучивается, будто и не было. Ощущение разлетающегося обломками мира возвращается, пока взгляд Изуку вдруг становится серьезнее и даже грустнее, тише отвечая: – Но если бы Каччан действительно каччанил, то наорал бы на нас за то, какие мы шумные и бесячие, и поугрожал бы повзрывать нам рожи, если не заткнемся. Но вместо этого ты просто… Ушел еще в самом начале вечера и так и не вернулся. А значит, что-то все-таки случилось. Челюсти Кацуки сжимаются так крепко, что где-то в ебаных Альпах сейчас должна сойти лавина от мощи и громкости его скрежета зубовного. Все-таки, Изуку слишком хорошо его знает. Слишком. Большую часть времени это только радует, но иногда – сейчас, например – создает проблемы. Тупит он только тогда, когда речь идет о нем самом. Вот как когда Кацуки предложил ему недавно работу в своем агентстве – но, подтверждая свой статус эмоционального запора, конечно, не мог сделать это прямым текстом, – а до него не дошло до тех пор, пока Дерьмоволосый ситуацию не прояснил. Зато в отношении буквально всего остального в мире Изуку читает его так, как не может больше никто во всем гребаном мире. Так что нет ничего удивительного, раз и сейчас он не повелся и понял – что-то все же не так. Вот и как теперь на это отвечать, а? Правду-то говорить точно нихрена не вариант! Но пока Кацуки колеблется, придумывая какую-то нормальную, более-менее внятную отговорку – и ненавидит себя за это колебание, потому что он гребаный про-герой, блядь, какие колебания вообще, какие отговорки! – Изуку хмурится и осторожно продолжает сам: – Послушай, Каччан. Я, конечно, знаю, что вы с Очако не очень хорошо ладите… Хотя мне казалось, что в последние годы стало лучше? Но… – Но – не жди от меня, что я будут перед Круглолицей расшаркиваться только потому, что ты теперь с ней сосешься, – прервав его, импульсивно рявкает Кацуки раньше, чем успевает себя остановиться, и, когда видит, как лицо Изуку искажается болезненной гримасой, моментально о своей вспышке жалеет. Бля-я-я-я-ядь. Все-таки Кацуки безнадежен, да? Как бы ни пытался быть лучше, а его гребаный рот все равно то и дело извергает какую-нибудь срань, даже если сам он хочет ровно противоположного. Так что это вполне логично, что Изуку выбрал адекватную, способную поддержать его, быть с ним теплой и искренней Круглолицую, а не… Что именно «а не» лучше даже мысленно не продолжать. Он мысленно судорожно пытается подобрать слова для извинений, с которыми, вообще-то, у него до сих пор все хреново, но если перед кем и способен на это – то точно перед Изуку. Хотя лучше бы, конечно, вообще не создавать ситуаций, когда извиняться приходится. Вот только с этим у Кацуки еще хуже, чем с извинениями. Черт! Но разбитый, болезненный взгляд Изуку уже, спустя считанные мгновения, становится решительнее и упрямее, загорается знакомым блеском бесстрашного вызова, потому что его внутренняя сила не зависит – никогда не зависела – от наличия причуды, и он первым успевает твердо ответить: – Ничего такого я от тебя не жду, Каччан. Но уж прости, если я действительно хотел бы, чтобы два важных мне человека ладили. После этого он разворачивается на сто восемьдесят с гордой, прямой осанкой, мощным разговором широких плеч и явным намерением уйти, может быть, уже жалея, что вообще пришел, а Кацуки на несколько секунд просто ошарашенно застывает. …два важных мне человека. …важных. То есть… Он все еще важен для Изуку? Какое бы расстояние между ними ни появилось, как бы сильно они друг от друга за последнее время ни отдалились – это не изменилось? До сих пор? Но очень скоро изменится, если продолжишь вести себя, как еблан, – принимается ехидничать внутренний голос и, как ни странно, делает это очень вовремя, потому что напоминает Кацуки о том, что нельзя оставлять все так. Нельзя позволить Изуку сейчас, после всего, что сам ему сказал, вот так уйти. На такой ноте. Тем более, что поразителен уже сам этот факт – Кацуки кто-то для него важный. Хотя бы чуть-чуть. Так что он больше инстинктивно, чем по-настоящему осознанно, дергается вперед, осторожно перехватывая его за запястье, и оказывается прострелен до костей раздраженным взглядом, который тот бросает через плечо на него. Ха. Заслуженно. Ощущая себя последней мразью за то, что портит своей кислой рожей и мудацкими репликами хороший день для Изуку, Кацуки пытается преодолеть свой гребаный эмоциональный запор и кое-как выдавливает из себя: – Послушай, Изуку. Я… Она… Ну… Нормальная, вроде как, – морщится он. Выплевывая с невольным отвращением это единственное более-менее подходящее, при этом цензурное и адекватное слово, которое получается сказать. А в ответ получает закатанные глаза. – Выглядишь так, будто предпочел бы, чтобы тебе очередной злодей вырвал половину внутренностей, но только не признавать это вслух, – ворчит Изуку с легким намеком на раздражение, но какое-то смирившееся, в духе Каччан-такой-Каччан-ничего-другого-я-от-него-и-не-ждал. В своем вердикте оказывается полностью прав. Тем не менее, выражение лица у него совсем немного смягчается, и Кацуки считает это положительной тенденцией. Он внимательнее вглядывается в Изуку. Вспоминает, как тот выглядел сегодня рядом с Круглолицей, рассказывая об их начавшихся отношениях – пусть на самом деле предпочел бы выжечь этот эпизод как минимум из собственной памяти, а лучше бы, конечно, вовсе из реальности. Все-таки нужно признать – в тот момент он казался счастливым. Улыбчивым. Светящимся. Но. Обязательно есть какое-то гребаное но, верно? Это счастье – оно как тень того настоящего, яркого, сверкающего блеска, который пламенно горел в глазах Изуку годы назад, в те дни, когда он обладал мощью Одного за всех. Но по мере того, как после финальной битвы с Шигараки последние искры причуды планомерно истлевали в нем, и этот блеск выжигался из огромных зеленых глазищ тоже. С тех пор, как причуда в нем угасла полностью, больше он так не смотрел. Никогда. Ни на кого. Лишь очень-очень редко, в те моменты, когда во время разговора с самим Кацуки увлекается, принимаясь анализировать чью-то причуду или нахваливая его успели; в те моменты, когда его в очередной раз инстинктивно швыряет спасать кого-то, оказавшегося у него на глазах в беде – потому что сердце у Изуку остается геройским независимо от того, есть у него причуда или нет. В те моменты, когда он, кажется, забывает на секунду о том, что больше не принадлежит миру героев, а если и принадлежит, то лишь косвенно. В его глазах можно увидеть далекую тень того блеска. Но Изуку всегда быстро приходит в себя, возвращается в реальность, вспоминает о том, как обстоят дела на самом деле – и этот мимолетно промелькнувший блеск тут же исчезает, приглушается до теперь обычного для него тусклого света. Который, конечно, радует уже тем, что он хотя бы есть. Вот только его так недостаточно. Именно тогда, в тот, первый их год в ЮА, Изуку был по-настоящему счастлив. Даже находясь постоянно в опасности, рискуя собой, ломая себе руки ради причуды, вечно находясь на грани, раз за разом преодолевая собственные пределы. Он. Был. Счастлив. Потому что герой – это вся его суть. Ни до, ни после таким его видеть больше не приходилось. Теперь же Изуку словно пытаясь довольствоваться крохотным доставшимся ему клочком земли и не требовать большего, радоваться тому, что у него есть, и ценить это, тогда как на самом деле заслуживает целого космоса. Так и сегодня, с Круглолицей. Да, он счастлив. Но это – приглушенное, тусклое счастье. Попытки жить дальше, оставив мечту там, у себя за спиной, пока сам движется вперед, не зацикливаясь на том, чего получить больше не может, и Кацуки от этого до странного больно. Хотя раньше и не подозревал, что так умеет – испытывать боль за кого-то другого. Вот только и он сам не тот человек, который смог бы подарить Изуку космос, верно? Заставить его глаза вновь блестеть настоящим счастьем. Даже таким, тусклым, но все же важным – не может также. Вот бы только задумка Всемогущего сработала… но Кацуки запрещает себе размышлять в этом направлении, потому что надежда – та еще срань. Не оправдываясь, она въебывает и калечит только еще сильнее прежнего. Потому лучше не позволять ей разрастись. А значит… – Если она делает тебя счастливой, то это все, что мне нужно знать, Изуку, – сипло произносит Кацуки, скольких бы сил эти слова ему ни стоили, и он бы хотел добавить, что это делает счастливым его самого, но так неприкрыто лгать не собирается. Потому что все еще остается эгоистичным мудаком, которому тошно при мысли о том, что теперь придется наблюдать за слащавыми лобызаниями Изуку с Круглолицей. Но. Лучше уж его хотя бы тусклое счастье, чем его абсолютное несчастье. Так что Кацуки может и потерпеть. Загнать поглубже в себя свою боль и тоскливую безнадегу, никак этого не выказывая, если таким образом Изуку будет лучше. После этих слов последние следы раздражения уходят из выражения его лица, взгляд проясняется и светлеет, ясная и теплая улыбка вновь наползает на губы – только почему-то кажется совсем чуть-чуть грустной, – когда он отвечает: – Спасибо, Каччан. Пару секунд Кацуки позволяет себе просто наслаждаться этим моментом. Тем, как чуть быстрее нужного бьется в пальцы пульс под его хваткой на запястье. Теплом в лучистых зеленых глазах. Яркостью улыбки на тонких губах. Даже видом гребаных рассыпанных по щекам веснушек, которые ему давно уже хочется пересчитать, но это было бы охренеть, как стремно, так что приходится себя каждый раз от порыва останавливать. Ощущением того, что эти секунды принадлежать им одним. Но оно очень скоро разбивается чьим-то громким гоготом за стеной, и Кацуки мысленно отвешивает себе хук по роже, запрещая забываться. Отпускает запястье. Отступает на шаг. Он – не больше особенный для Изуку, чем все остальные за этой гребной стеной. Все, кроме, очевидно, Круглолицей. Поэтому – забываться нельзя. Чтобы вернуть все к более привычному для них ритму, построенному на частых добродушных перепалках и его собственных ехидных репликах, Кацуки ухмыляется и отвечает: – Но если ждешь, что я теперь буду дружить дружбу с Круглолицей, то это ты зря. – Даже в мыслях не было, Каччан, – фыркает в ответ Изуку, продолжая добродушно и дразняще: – Чтобы у тебя? И вдруг друзья? Когда такое в принципе было? Да ты мне лицо взорвешь, если я начну утверждать обратное! Нет, не взорву. Только не твое, – думает Кацуки, но вслух, конечно же, этого не произносит, продолжая ехидничать и возвращая их в привычную динамику. В ощущение того, что все между ними хорошо.

***

Вот только нихрена не хорошо. Потому что он, конечно же, оказывается прав.

***

Теперь все имеющееся у Изуку свободное время отдано одной только Круглолицей, а для Кацуки в его жизни места, кажется, остается все меньше, и меньше, и меньше. Забавно – да нихуя забавного – то, что даже в дни, когда был для него персональным антагонистом, они оставались ближе, чем есть сейчас. Потому что тогда один беспричудный мелкий задрот продолжал за ним таскаться, как бы сильно его ни отталкивал, но теперь, когда так сильно хочется, чтобы таскался, расстояние между ними становится только больше и больше. Как-то так работает гребаная карма, а? Теперь это Кацуки стал тем, кто пытается за Изуку таскаться, но получается у него не то чтобы очень успешно. Все-таки они больше не дети, им нужно жить свою взрослую жизнь, работать свою взрослую работу. Тем более, что в его случае это – буквальное воплощение мечты. У него вообще жизнь – мечта. Успешный про-герой, только что открывший собственное агентство. Богатый. Известный. Ну да, СМИ вечно грязью поливают и у него есть собственная армия хейтеров, ряды которых только продолжают пополняться. Но кого это ебет вообще? Все у Кацуки охренительно и ему действительно нравится то, что делает, на работе он впахивает по максимуму, не пытаясь никогда филонить. Одно но. Пятнадцатое место в геройском рейтинге и тот факт, что и это его вообще не ебет, хотя должно бы. Если бы пятнадцатилетний Бакуго Кацуки узнал, что он спустя несколько лет после выпуска будет прохлаждаться на гребаном пятнадцатом месте и вообще никак не шевелиться в направлении того, чтобы это исправить. Наверняка въебал бы – ну, хоть попытался бы – своей взрослой версии. Но Кацуки больше не пятнадцать. А геройский рейтинг как-то потерял для него тот смысл, который заключался в нем раньше. Конечно, его несколько раздражает то, что приходится оставаться так далеко в списке, но не настолько, чтобы пытаться с этим фактом как-то бороться. Просто… Ну а зачем, собственно? Когда-то его мечтой было превзойти Всемогущего – вот только никакого Всемогущего больше нет. Остался лишь худощавый, походящий на скелет старикашка, и хотя Кацуки по-прежнему уважает его, превосходить здесь больше некого. Глупая детская мечта теперь просто невозможна к реализации. А он отчетливо помнит собственную роль в этом. Собственную вину за все события, приведшие к падению величайшего героя. Собственную слабость, которая привела к тому, что в защите нуждался. Никогда не забудет. Битва в Канимо навсегда останется его грузом. Хуже другое. Потому что, если быть честным хотя бы с самим собой – дело-то совсем не во Всемогущем. Не из-за его отсутствия, как героя, на пятнадцатом месте застрял. Просто у Кацуки нет стимула для того, чтобы пытаться на первое место пробиться. Даже тот факт, что Двумордный уже успел добраться до второго, раздражает недостаточно для того, чтобы попытаться его с пьедестала сбросить. Проблема в том, здесь, в героике, больше нет рядом одного раздражающего мелкого задрота, который побуждал быть лучше. Сильнее. Превзойти его, соревноваться с ним, доказать, кто из них здесь лучше. Причина не во Всемогущем и никогда так не было. Это все Изуку. Всегда он. Каждый гребаный раз. Больше никто не бросает вызов Кацуки так, как это всегда удавалось ему, и, как бы жалко оно ни звучало, но от этого многое потеряло смысл. Обесцветилось. Перестало иметь единственно важное значение, как это было когда-то. Еще тогда, после финальной битвы против Лиги злодеев, когда узнал, что Изуку теперь беспричудный. Что больше они не смогут стремиться туда, к первому месту, к вершине вместе, бросая друг другу вызов, становясь ради этого сильнее и лучшее – что-то сломалось. Рассыпалось. Спустя годы так и не починилось. Далеко не сразу Кацуки осознал это и признал, принял. Поначалу он старательно отрицал, что на него хоть как-то влияет этот факт – после их выпуска Изуку лишь косвенно стал миру героики принадлежать, сам отправившись другим путем. Но по итогу ему все-таки признать пришлось. Хотя бы перед самим собой. Потому что все, такое важное еще совсем недавно, для него вдруг, в один момент слишком уж обессмыслилось и это невозможно было оставить для себя же без объяснения. Будучи еще мелким пиздюком он верил, убеждал себя, что это тупой Деку вечно везде за ним таскается и достает, вообще существовать без него не может. А теперь понимает, насколько сам всегда нуждался в нем рядом, ярко искрящем своим геройским сердцем, которое ослепительно пылало даже тогда, когда он был слабой, испуганной, дрожащей беспричудной мелочью. Но все равно впрягался, пытаясь спасать всех остальных. Всяких неблагодарных статистов, которые этого даже не ценили. Но именно это и делало героем, верно? Ему никогда и не нужно было, чтобы ценили. Просто Изуку делал то, что считал правильным, и лишь это имело значение, а не какие-то там благодарности. Спасал ради спасения. Не ради выгоды и признания. Поэтому он всегда был лучше – лучше них всех. Но потребовались долгие годы, чтобы наконец суметь это признать. Неоднократно Изуку говорил ему о том, что Кацуки был для него более реальным, чем Всемогущий, примером настоящего героя, который оставался прямо здесь, рядом, настоящий человек из плоти и крови, а не лишь картинка с экрана, даже в самые худшие их дни. Но ведь на самом деле все наоборот, разве нет? Это как раз Изуку – пример настоящего героя, того, который является таковым не из-за крутой причуды, а из-за своего геройского нутра. Потому, будучи мелким пиздюком, Кацуки так и бесился на него. Даже если осознал это уже в гребаные шестнадцать. Сам-то никогда таким не был, бескорыстность и альтруизм, всякая прочая жертвенная геройская хрень – это не о нем. Поэтому ощущал свою слабость и ущербность перед каким-то беспричудным слабаком, подсознательно осознавая, кто из них на самом деле силен. Но не внешне, а там, глубоко внутри. Что несоизмеримо важнее. Пока один из них отыгрывался и самоутверждался за счет более слабого – второй слабых спасал, сам будучи физически слабым. Очевидно, кто из них здесь герой, верно? За тот год, пока у Изуку была причуда, Кацуки прошел огромный путь от просто тупого мудака, местного агрессивного хулигана, до осознания того, что он просто тупой мудак, местный агрессивный хулиган. Вместе с тем не заметил, как привык к тому, что один задрот вновь постоянно рядом, но уже полностью на равных, включая причуду. Бросает вызов, преодолевает собственные пределы, становится все лучше, и лучше, и лучше, не позволяя самому сбавлять темп, чтобы не отстать от него ни на единый дюйм. Но на самом деле Кацуки всегда отставал, разве не так? Продолжал смотреть в спину Изуку даже тогда, когда, технически, тот гнался за ним. А теперь больше нет спины, в которую можно смотреть. Больше не за кем гнаться. Из-за этого все. Теряет. Гребаное. Значение. Иногда Кацуки кажется, что факт опять вернувшейся беспричудности Изуку ударил по нему сильнее, чем по самому Изуку. Он не был к этому готов. Думал, теперь, когда с Лигой злодеев покончено – они наконец воплотят в жизнь свою детскую месту, станут героями, вместе, бок о бок, будут и дальше подталкивать друг друга к тому, чтобы совершенствоваться и оставаться лучшими на фоне всех остальных бесполезных статистов. Новость о том, что больше у него нет Одного за всех, немного сломала Кацуки. Ударила по нему так больно, как сам не ожидал. Продолжает бить до сих пор, потому что без Изуку все это не имеет смысла. Ну, доберется он до первого места – а дальше-то что? Какой толк? Что ему с этим гребаным первым местом делать? Кто посмотрит на него со второго места с зеленым пламенем вызова в глазах и пригрозит вскоре первенство отобрать, чтобы именно так и поступить, не позволяя Кацуки ни на секунду расслабиться? Даже мысль о том, чтобы утереть нос Двумордому, совсем его не радует. Слишком поздно он осознает, что, оказывается, его совсем не тянет быть там, на самой вершине – в одиночестве. А тот, с кем желал бы вершину разделить. Больше не способен туда стремиться, как бы этого ни хотел. А как бы сильно сам Кацуки ни хотел удержать Изуку в своей жизни, без героики попросту не знает, как это сделать. Зато Круглолицей все удается отменно, у нее, кажется, таких проблем вовсе не возникает. Теперь приходится на регулярной основе наблюдать за слащавостями этих двух. Пытаясь притворяться, будто испытывает только отвращение от этого вида, но совсем не боль. Они, кажется, вообще не отлипают друг от друга настолько, насколько могут, если учесть, до чего у обоих загруженные графики. Все-таки Круглолицая и сама про-героиня, и при этом, приходится с недовольством признать – достаточно неплохая. В последние годы Кацуки с Изуку в принципе все реже оставались наедине и проводили время только вдвоем, а теперь это и вовсе становится почти невозможным. Остается только скрежетать зубами, наблюдая за чужой идиллией. Ненавидя себя за гребаную удушающую зависть по отношению к Круглолицей, но изгнать это никак не выходит. Да, может, Изуку счастлив с ней и не так, как был счастлив в тот единственный год, когда у него была причуда, но все-таки счастлив. Ему явно хорошо. Они вместе настолько идеальные, что Кацуки то и дело тянет проблеваться, а зеленые, широко распахнутые глаза сияют теплом и нежностью по отношению к Круглолицей, и от этого внутренности скручивает чем-то похуже тошноты. Болью. Хотя у него довольно высокий болевой порог, он не относится к таким ситуациям. А можно Кацуки лучше несколько атак злодеев и выпущенные наружу кишки? Но, конечно же, его мнение на этот счет мироздание не волнует. Конечно же.

***

Пропасть между ним и Изуку становится все больше, и больше, и больше, а Кацуки параллельно приходит во все большее отчаяние, не зная, что с этим делать, как расстояние сократить. Или хотя бы не позволить ему и дальше увеличиваться. Но он всегда был хорош лишь в том, что взрывать, уничтожать, рушить. А вот исправление чего-либо и исцеление – не по его части. Практика и время лишь это доказывают. Так что Кацуки просто не знает, что за нахрен ему теперь делать-то. Куда дальше двигаться.

***

Именно здесь, пожалуй, самое место для того, чтобы поблагодарить то самое, хотя бы в чем-то помогающее мироздание за существование человека по имени Мидория Инко, которая, сама этого не зная, оказывает Кацуки невероятную услугу. Помогает так, как не успел бы, наверное, больше никто. Потому что с тех пор, как он с ее сыном вновь начал нормально общаться, она на регулярной основе приглашает его поужинать только втроем. Это с некоторых пор почти единственная возможность побыть с Изуку вместе. Без толпы статистов вокруг. А Кацуки даже не пытается притворяться, будто ему это в тягость или невероятно раздражает. Всегда откладывает и разгребает любые свои самые важные дела, чтобы выделить для их ужина время. Конечно, иногда у него просто нет для этого возможности – к сожалению, злодеи отказываются быть понимающими и тактичными, сами откладывать свои нападения хотя бы на час-другой, гребаные мудаки, так что временами он просто вынужден такие ужины пропускать. Но Инко – спустя годы Кацуки наконец научился называть ее просто по имени – всегда относится к этому с пониманием и продолжает упрямо приглашать. Демонстрируя к нему то доброе отношение, которого он совсем не заслуживает. Зато которым пользуется. Как-то Изуку пытался смущенно сказать, что ему совсем не обязательно приходить, если не хочет, и не стоит себя заставлять. Так что пришлось его заткнуть, съехидничав что-то о том, как не хочется видеть сразу две мидорийские несчастные щенячьи морды, которые наверняка появятся в случае отказа. Не мог же Кацуки признать, что ждет каждый раз этот ужин для него, как лучшее событие с… Ну… Предыдущего такого ужина. Так что, получив очередное приглашение он, конечно же, тут же разгребает все дела, разбирается со всеми недоделанными антагонистами в округе, делает все, что может, пытаясь освободить себе время и позаботиться о том, что его ничем не отвлекут. Решает организовать сразу полноценный выходной, чтобы снизить вероятность – куда-то, на какое-то задание все-таки выдернут. Но никому не нужно знать, сколько усилий Кацуки прилагает. Проблема в том, что, лишь оказавшись наконец перед нужной дверью, он запоздало кое-что важное осознает. Из-за этого немного оторопело застывает. Потому что вдруг, переступив сейчас порог – обнаружит, что на этот раз Инко пригласила и Круглолицую? Это было бы логично, верно? Учитывая, что ее сын теперь с ней встречается, да и общение у них, кажется, всегда складывалось неплохо… Бля-я-я-я-ядь. Только этого и не хватало! Как Кацуки раньше о таком варианте развития событий не подумал? Кажется, слишком сильно радовался тому, что у него наконец вновь будет возможность пообщаться с Изуку без толпы статистов вокруг них, и по итогу забыл об изрядно увеличившейся вероятности того, что кое-кто из этой толпы может испортить своим присутствием вообще все. Что ему делать, если выясниться – теперь Инко собирается на постоянной основе приглашать и Круглолицую? Наблюдать за их милованиями даже в те моменты, когда была возможность спасаться от этого, оставаясь с Изуку наедине?! Придется ли Кацуки тогда от этих ужинов отказаться?.. Нет. Ни за что. Пока его прямым текстом не прогонят – не дождутся этого. Лучше уж потерпит, чем позволит Круглолицей все испортить. Он в достаточной степени мудак, чтобы рушить своим присутствием их слащавую идиллию. Они и без того чуть не сутки проводят вдвоем! Могут у Кацуки быть хотя бы эти несколько часов?! Так что он, отказываясь отступать, напоминая себе, что остается гребаным про-героем – кочующим на гребаном пятнадцатом месте, ага, вообще поебать, – наконец все-таки звонит в дверь. Которая почти сразу и открывается, являя ему вид на приветливо, радостно улыбающуюся Инко, от чего черствое, ржавое сердце Кацуки само собой чуть-чуть смягчается. Все-таки очевидно, от кого Изуку унаследовал и эту улыбку, и свои глупые веснушки, и сияющие яркие глаза. Да и проявления стали в характере также – пусть его мать и остается добродушной, мягкой и безобидной настолько, насколько возможно, когда это нужно, ради своего сына, она умеет проявлять характер. А Изуку в себе такие проявления стократно усилил и укрепил, воплотив их в непоколебимую волю, упрямство своего характера. Так что видеть тень его в Инко всегда немного смягчает Кацуки. У нее могут быть свои недостатки, но она все-таки хорошая мать, которая любит своего сына именно так, как тот заслуживает – и это нельзя не уважать. В последний раз с такой опаской он ступал за порог этой квартиры в тот день, когда рискнул прийти сюда на втором курсе в ЮА, после десяти проебанных лет, в течении которых был максимально далек от того, чтобы по-настоящему зваться героем, планомерно уничтожая лучшее, что в его жизни когда-либо было. Дружбу с Изуку. Тогда же был единственный раз, когда ему пришлось ощутить на себе пылающий в глазах Инко гнев и скрытую глубоко внутри нее сталь характера, направленную на защиту сына. В тот день Кацуки, будущий про-герой, отрицающий сам факт такого явления, как страх, был действительно охренеть, как испуган перспективой того, что его сейчас вышвырнут и никогда больше сюда не пустят. Но оба Мидория похожи и в том, как легко они дарят свое прощение. Даже если этого не заслужил и не уверен, заслужит ли когда-либо. Так что вот он теперь здесь. Опасливо оглядывается вокруг себя, на этот раз настороженный уже из-за перспективы того, что на него из-за угла сейчас выпрыгнет гребаная Круглолицая… Но на деле выруливает только широко улыбающийся Изуку, который тут же подбегает к нему и радостно провозглашает: – Каччан! Ты все-так пришел. Надеюсь, ты не против, что у нас сегодня кацудон… – Будто можно было ожидать чего-то другого, – фыркает в ответ Кацуки, чуть-чуть возмущенный тем, что факт его прихода мог хоть немного удивить. Словно существовал какой-то еще вариант! Только теперь он наконец немного расслабляется, потому что никаких Круглолицых на горизонте, кажется, все-таки не виднеется, а вид счастливого Изуку по определению заставляет и его самого ощутить укол пусть болезненного, но счастья. До чего же Кацуки все-таки безнадежен. Становится только еще безнадежнее, когда ловит себя на том, что принялся на него пялиться, и тут же спешно отводит взгляд. Но какое-то время он все еще остается немного насторожен, когда они рассаживаются и принимаются за ужин, а полностью успокаивается лишь когда и спустя полчаса никто больше в квартиру не заваливается. У него в голове мелькает, что, наверное, похожие ужины устраиваются и для Круглолицей, просто в другое время, но Кацуки прогоняет тошнотворное чувство из-за этой догадки. Все-таки эти двое встречаются. У него нет права диктовать им, что и как делать. Тем более нет права что-либо запрещать. Спасибо уже на том, что вот эти конкретные ужины остаются лишь для них троих… А позже и двоих, потому что Инко всегда в какой-то момент уходит отдыхать, оставляя их вдвоем, и как же сильно Кацуки ей за это благодарен. Серьезно, факт ее существования – невероятное для него везение. Вряд ли она осознает, как много для него делает таким небольшим жестом. История повторяется и на этот раз. Когда Инко наконец добродушно прощается и уходит, они остаются вдвоем. Принимаются убирать со стола, шутливо переговариваясь, обсуждая понемногу все, что к слову придется, разговор заходит и о геройском рейтинге – потому что только с Изуку у Кацуки, на самом деле, и есть желание на эту тему говорить. Если кто-то другой принимается зубоскалить по поводу его пятнадцатого места, то это вполне закономерно раздражает и заставляет ощетиниться. Но не в этом случае. Продолжая болтать, они отправляются на кухню разбираться с посудой. Пока Кацуки моет – Изуку вытирает, это привычный для них расклад, уже ставший рутиной. Приятная и теплая обыденность. Все идет так хорошо, что вновь очень, очень легко забыться – будто нет никакой пропасти, никакого расстояния. Будто они не отдаляются друг от друга так стремительно, что кажется, еще чуть-чуть – и будет уже невозможно догнать. Будто они… Все-таки друзья. По-настоящему. Не как когда-то, конечно – по-новому, а от этого лишь еще лучше. Но потом этот иллюзорный момент разбивается параллельно тому, как с треском разбивается выскользнувшая из рук Изуку тарелка. Это чистая случайность. Просто он сильно расхохотался над чем-то, сказанным Кацуки, который даже не отследил, над чем именно – сам слишком отвлекся на этот звук и этот вид. Поэтому не отследил он и тот момент, когда посуда выскользнула из хватки. Не успел подхватить, предотвратить. Охуительный про-герой, конечно. Ничего не скажешь. Но ладно, похрену на тарелку, конечно. Проблема совсем не в ней. Вместе с разнесшимся по кухне звуком разбитой посуды обрывается смех поморщившегося Изуку и их разговор, а Кацуки тут же скользит вперед на своих геройских, но слишком на этот раз запоздавших инстинктах, ощущая, как иррационально и оглушительно сдавливает страхом грудину. Это всего лишь гребаная тарелка. Но ощущение такое, будто под ногами взорвалась бомба. – Какого хрена? Ты в порядке? Что… – принимается он несвойственно себе частить в грубоватом беспокойстве, судорожно осматривая Изуку на предмет травм и едва удерживаясь от того, чтобы потянуться к нему, приняться вертеть из стороны в сторону, чтобы убедиться – с ним все порядке. Хотя в этом нет никакого смысла. Он просто уронил посуду, черт возьми! Но потом замечает след алого у него на пальце и это определенно не помогает делу, когда страхом скручивает внутренности в узлы. – Стой здесь. Не смей даже двигаться, понял меня? – рявкает Кацуки, у которого продолжающее усиливаться беспокойство привычно вырывается злостью, и тут же срывается с места, отлично зная, где в этом доме находится аптечка. С некоторых пор зная. В считанные секунды он возвращается назад, пока действительно не успевший ни на дюйм сдвигаться Изуку немного ошеломленно моргает. Осторожно схватив за руку, Кацуки промывает антисептиком порез так осторожно и пытаясь причинить меньше боли, как только может. Внимательно осматривает, игнорируя бормотание, которое, предположительно, призвано его успокоить: – Хэй. Это просто порез, Каччан. Все в порядке. Тебе не нужно… – Тц, – немного раздраженно обрывает его Кацуки, на которого эти слова действуют ровно противоположно успокоению. – Да ты и с кишками наружу сказал бы, что в порядке, так что твоему мнению в этом нихрена нельзя доверять, – недовольно ворчит он и хмуро, серьезнее продолжает: – Вроде бы, порез неглубокий, но, возможно, не помешали бы швы. Да и вообще лучше убедиться, что все в порядке. Я мог бы отвести тебя к Исцеляющей девочке… – Ты не будешь вести меня к Исцеляющей девочке из-за одного глупого пореза, Каччан, – смеет закатывать глаза этот наглец с отбитым инстинктом самосохранения, и Кацуки строго на него зыркает, припечатывая: – Могу и буду, если посчитаю нужным. – А если бы на моем месте был кто-то еще из наших одноклассников, у которых есть причуды, ты вел бы себя также? – с нарастающим раздражением спрашивает Изуку, и Кацуки остается только поджать недовольно губы, потому что ему нечего на это сказать. По крайней мере так, чтобы ответ прозвучал адекватно и здраво, потому что очевидно, на что именно он этим вопросом намекает. Еще очевиднее, что относящийся к реальности вариант ответа его не устроит. Конечно же, уже само это молчание Изуку считывает правильно, потому что его раздражение только распаляется сильнее, плечи распрямляется, в глазах мелькает искра упрямого вызова, когда продолжает сам, никаких слов не дожидаясь: – Я уже уйму раз тебе говорил это и повторю снова – то, что я опять стал беспричудным, не значит, что со мной теперь нужно носиться, как с хрустальным, будто я могу от любого дуновения ветра разваливаться. Даже то твое до абсурдного мягкое и гипербезопасное заднее сидение в новой машине… Это же из-за меня, да? – тише, неуверенней договаривает Изуку и Кацуки мысленно матерится. Бля-я-я-я-ядь! А он надеялся, что до этого задрота, такого умного, но такого тупого, когда речь заходит о нем самом или чем-либо, относящимся к нему. Все-таки не дойдет.

***

Но не с его гребаным везением, да?

***

На самом деле Кацуки… Он, возможно, не очень хорошо справляется со всей этой вновь появившейся беспричудностью Изуку, и не только в отношении собственного места в геройском рейтинге, на которое теперь так тотально посрать. Все не настолько плохо, как когда был мелким пиздюком – теперь у него, по крайней мере, хватает мозгов не травить, не унижать, не буллить, не быть абьюзивным мудаком. Но, вообще-то, говорит совсем не в его пользу, потому что это должно быть чем-то само собой разумеющимся, а не каким-то гребаным достижением. По итогу Кацуки просто… Не знает, что с этим делать. В теории он вроде как отлично осознает, что это прежний Изуку, которого знает, которого уважает, которым восхищается, даже если вслух признать это не в состоянии. Может, у него больше и нет причуды, но внутренне он остается также силен, как и прежде. Стал только сильнее. У него до сих пор – нутро и сердце героя. Едва ли этот факт может хоть когда-то измениться. Да и внешне Изуку тоже далеко не слабак. Все те мышцы, которые накачал, пока тренировался выдерживать всю мощь Один за всех, остаются при нем, пусть больше и не подпитываются причудой. Да и с тех пор он продолжал качаться, так что с физическим состоянием у него все отлично. Хоть и остается на полголовы ниже – коротышка, пф, – в плечах даже чуть шире, чем сам Кацуки, который, вообще-то, себя в форме держит! Так что это о многом говорит. Но он просто… Ему страшно, ладно? Тогда, на первом курсе ЮА, был такой период, когда думал, что лучше бы Изуку никогда не получал эту гребаную причуду. Не из-за какой-нибудь тупой зависти или мыслей о том, что он этого не заслужил – никто во всем гребаном мире не заслуживал и не заслуживает сильнее, а ему самому и собственной силы всегда было более чем достаточно, чтобы еще и завидовать кому-то. Чужого не нужно, вот уж спасибо. Просто стоило Кацуки перестать притворяться, будто продолжает ненавидеть и до его благополучия дела нет, как уже стало невозможно убегать от осознания того, какой опасности эта причуда подвергает Изуку – какой опасности жертвенный долбоеб подвергает себя сам, в чем причуда только помогает. Особенно тяжело стало в тот момент, когда этот тупой задрот отправился в одиночку со всем справляться, бросив школу, чтобы обезопасить их всех от способного выследить Один за всех Шигараки. Тогда, в незнании о том, что с ним и где он; в страхе за него и беспокойстве о нем; в злости на него за то, что посмел вот так свалить – и в злости на себя за неспособность чем-то помочь. Кацуки думал об этом. Что лучше бы Изуку так никогда и не получил Один за всех, потому что тогда он не поступил бы в эту ебучую школу, не ввязался бы во всю эту самоубийственную хрень с Лигой злодеев и Все за одного. Был бы в безопасности, оставаясь беспричудним. Но очень скоро до него дошла абсурдность таких мыслей. Потому что это Изуку. Гребаный придурок, который даже без причуды бросился на Грязевого злодея, чтобы спасти его, Кацуки, совсем наплевав при этом на себя. На самом деле без причуды он, наоборот, был бы только в еще большей опасности, потому что рисковать от этого собой не перестал бы, а вот возможности нормально, толково защитить себя у него так и не появилось бы. Как нет этой возможности сейчас. Все-таки вселенная – та еще несправедливая срань и именно тому, кто сильнее всего причуду заслуживает, от рождения она не досталась. Да, Изуку силен внутреннее, он не слабак физически, но без причуды вероятность плохого исхода для него увеличивается так сильно, что Кацуки не может не ощущать ужас при мысли об этом. Худшие возможные сценарии развития событий начали прокручиваться у него в голове еще с того момента, когда узнал, что ради победы над Шигараки пришлось пожертвовать Один за всех. Все стало гораздо хуже, когда последние искры причуды наконец иссякли. Потому что этот гребаный мир просто напичкан разного рода опасностями, а если еще вспомнить о существовании причуд и злодеев, об идиотской жертвенной и героической натуре Изуку, которая всегда швыряет его защищать других независимо от того, есть у него сила для этого или нет – то становится совсем хреново. Так что, да. Кацуки страшно. Спустя все эти годы он может признать – страшно, черт возьми, и, глядя на Изуку, у него в голове часто против воли прокручиваются сценарии того, каким образом все может закончиться плохо для него. Как показывает практика – остановить это почти невозможно. Если однажды Кацуки закатил истерику из-за того, что он один раз чихнул, и тут же, не слушая никаких доводов против, отвез на обследование, чтобы убедиться точно – нет, это не какое-нибудь воспаление легкие, и не пневмония, и не идиотская смертельно опасная аллергия, и не любой другой из возможных смертельно опасных вариантов развития событий. То. Что ж. Лучше о том случае никому ему не напоминать, если не хотят обзавестись взорванной рожей. Этого никогда не было. Точка. Отвалите. Касательно же заднего сидения его новой тачки… Ничего такого Кацуки изначально не планировал, ладно? Он купил охренительную, скоростную, круто выглядящую, достойную лучшего про-героя тачку, чтобы она была охренительной, скоростной, круто выглядящей, достойной лучшего про-героя. Гипербезопасное заднее сидение точно никак во всю эту картину не вписывается. Но просто… Вот посмотрел он на свою новую машину со стороны после покупки – и вдруг остро осознал, насколько опасным может быть поездка на ней для того, у кого нет причуды. Особенно, если вдруг придет вызов на поимку какого-нибудь очередного злодея, так что придется гнать во весь опор. Если бы Изуку умер, потому что разобьется в новой крутой тачке Кацуки… Это было бы немного нелепо, не находите? А он не собирается быть нелепым. Взрывоубийственный бог динамит не может быть нелепым! Не то чтобы у него в планах, конечно, было часто возить Изуку на своей машине… Но вдруг… Иногда… Да и вообще хотелось бы похвастать перед ним своей новой тачкой, но тогда и покатать на ней надо, не только ж внешний вид демонстрировать. А это уже слишком опасно. Потом еще и Дерьмоволосый предложил забрать его на очередную общую встречу их класса, на что Кацуки, конечно же, много и активно недовольно ворчал – а на деле был благодарен, потому что не пришлось придумывать никакого нелепого предлога, чтобы предложить это самому. Так что по итогу он решил чуть-чуть. Совсем немного модернизировать свою машину. Без каких-либо серьезных и конкретных причин для этого… …с очень серьезными и очень конкретными причинами, сводящимися к одному очень определенному тупому задроту. Который на самом деле совсем не тупой. Все-таки догадался, из-за чего заднее сидение машины Кацуки выглядит так, как выглядит. На самом деле, этот режим гипербезопаности можно отключить, так что большинство о нем даже не узнает. Но, очевидно, Изуку не мог не узнать, учитывая, что ради него это и делалось. Ну, а теперь придется столкнуться с последствиями. Черт. Он и без того уже раздражен тем, что его излишне опекает Кацуки, который сам отказывается называть происходящее таким образом – это всего лишь здравый смысл и ничего больше, нечего из-за этого затевать такую драму. Но, да. Ему так себе удается справляться с беспричудностью Изуку. Никакие убеждения самого себя в том, что даже без причуды он остается сильным и способным о себе позаботиться, не срабатывают. Особенно учитывая, что второй пункт подвергается огромному количеству сомнений. Способен о себе позаботиться? Ха! Да этот идиот прыгнет в первую попавшуюся опасность, которую увидит, чтобы кого-то спасти! Сколько раз приходилось становиться свидетелем этого! Если не Кацуки о нем хоть немного позаботится, то кто вообще?!

***

Но признавать это вслух он, конечно, не собирается.

***

Потому в ответ на абсурдные – правдивые – обвинения лишь хмыкает немного оборонительно: – Не многовато на себя берешь, думая, будто я стал бы сделать что-то со своей охренительной тачкой только ради тебя? Потому что Кацуки все еще остается Кацуки. Ну не умеет он признавать вслух такую хрень, ладно? Вряд ли когда-нибудь научится. Но о получившихся слишком уж резкими словах все-таки опять жалеет, когда Изуку дергается назад с проблеском чего-то уязвимого, болезненного в глазах. Не так сильно, как было тогда, на балконе, когда они с Круглолицей заявили, что у них теперь отношения или еще какая слащавая хрень. И все-таки достаточно для того, чтобы Кацуки ощутил себя виноватым. Но и Изуку также остается Изуку, так что он быстро берет себя в руки, выравнивает осанку, стирает с лица любые намеки на уязвимость, когда смотрит гордо, упрямо и отвечает: – Отлично. Раз не ради меня, тогда отпусти мою руку. Я сам разберусь с этой царапиной, Каччан. – Ага. Знаю я, как ты разберешься, – ехидничает в ответ Кацуки, лишь сжимает чуть крепче, но все-таки контролируя силу и не настолько, чтобы причинить боль. – Просто забьешь на это и все. – Потому что этого достаточно, чтобы такая рана зажила, – продолжает упрямствовать этот нахальный наглец, отказываясь даже немного уступать. – Если бы так поранился ты, то вообще не обратил бы на это внимание. Да и какое тебе вообще дело? Вот это уже слишком. Вот это уже начинает срывать любой намек на контроль, заставляя импульсивно выпалить: – Мне есть дело, потому что, если тебя оставить на попечение самого себя, то ты случайно самоубьешься раньше, чем я успею моргнуть! – Тогда, очевидно, сбудется мечта тебя четырнадцатилетнего, Кацуки! – рявкает в ответ на рявканье доведенный до грани Изуку и теперь приходит черед уже Кацуки ошарашенно дернуться назад, вдруг из-за этих слов ощутив такую боль, будто ему мощной причудой прямо по солнышку прилетело. Но так, что здесь никакая Исцеляющая девочка не поможет. При этом он да не знает, что хуже. То, как Изуку припомнил их отвратительное прошлое – чего обычно никогда не делает, а значит, действительно зол, раз именно это вырвалось из него. Или все-таки то, что он назвал Кацуки по имени. Чем наконец воплотил в жизнь худшее из него ожиданий и опасений. Потому что Каччан всегда оставался той неразрывной нитью, которая связывает их с самого детства. Которая не оборвалась даже тогда, когда они были врагами и ненавидели друг друга – или убеждали сами себя, что ненавидят. Когда Кацуки так талантливо корчил из себя злодея истории Изуку, воплощая в себе худшее испытание в его жизни, но все равно почему-то никогда особенно не сопротивлялся этому глупому детскому прозвищу. Возможно, даже в те дни подсознательно чувствовал – если уничтожит и это, тогда пути назад уже не будет точно. Так что каким-то образом именно Каччан сумел пережить все. Выстоять. Связать их накрепко так, что никакие кошмары их геройской жизни, никакая Лига злодеев, никакой Шигараки, никакой Бакуго Кацуки не смогли это уничтожить. Даже то, что сказал в тот день он четырнадцатилетний – за что никогда не перестанет себя ненавидеть – не смогло связь обрубить. Но это делает Кацуки сейчас. Когда, даже будучи уже взрослым мудаком, оказывается все еще не в состоянии справиться с беспричудностью Изуку, пусть это и выражается теперь совсем иным образом. Не в унижениях и издевательства, а ровно наоборот – в излишней опеке, беспокойстве, страхе за него. Потому что только так ему, кажется, и удается существовать. На сплошных контрастах. Умение балансировать на грани, не проваливаясь в противоположные полюса? Ну, это для слабаков! – Как… Как ты меня назвал? – хрипло и едва ли полностью осознанно переспрашивает он, хотя на самом деле не хочет этого слышать снова. Просто ему нужно убедиться. Вдруг ослышался. Вдруг не так понял. Вдруг… Но то, как на месте недавней злости и раздражения в глазах Изуку появляются вина и сожаление – говорит ему все, что нужно знать. – Я… – пытается он уже куда тише, подаваясь вперед. Оказываясь чуть ближе. Но Кацуки качает головой и отступает сам, отводя взгляд. Потому что сейчас, всего лишь из-за одной фразы, даже одного слова, он ощущает себя разбитым настолько, что совсем не в состоянии это контролировать, сдерживать, скрывать, и не уверен, что именно может выдать выражение лица, взглядом. А Изуку ведь слишком хорошо его знает. Слишком многое способен увидеть. Заметить. Взгляд падает на окровавленный палец и Кацуки все еще хочется обработать для начала порез, лично убедиться, что все будет в порядке. Но… Изуку ведь прав по сути, верно? Это всего лишь порез. Даже небольшой. Он вполне может справиться с этим сам. Ему не нужна помощь Кацуки. Ему не нужен Кацуки в принципе. Кацуки. Не Каччан. Так что он наконец отпускает руку Изуку, даже если это стоит стольких усилий, что просто нелепо, и, не глядя на него, сипло выдыхает: – Просто… Обработай рану, ладно? Я мне, наверное, лучше уйти. После этого Кацуки, против воли сгорбившись, направляется к выходу.

***

Не зная, испытывает ли облегчение или разочарование из-за того. Что никто его не останавливает.

***

Какое-то время он просто бродит по ночным улицам. Без костюма и помощи причуды ловит несколько мелких воришек, но это так, просто случайно попались на пути. Даже от гнетущих размышлений в эти моменты Кацуки не отвлекается, вообще никаких толковых усилий к поимке не прилагает. Что за бесполезные статисты. А тем временем мысли топят в себе все настойчивее и неприятнее. Напиться хочется так, что до одури, хотя пока что он еще кое-как держится, памятуя о том, что остается про-героем и предпочитает не пить в принципе… Но это только пока что. По сути, если так задуматься В каком-то смысле Кацуки понимает Изуку. Если сам вдруг стал беспричудным и с ним начали вот так возиться, трястись над ним, сомневаться в его способности самого себя защитить, носиться, как с хрустальным – то это точно его выбесило бы. Как иначе-то? Это же унизительно и неправильно, ему не нужна гребаная чужая жалость, сочувствие по такому поводу тоже не нужно, потому что быть беспричудным – это нормально, здесь нет ничего, наслуживающего как жалости, так и сочувствия. Только презрения, отвращения и ненависти к тем, кто как-либо принижает таких людей, свысока на них смотрит. Как прошлый Кацуки, например. Но дело в том, что он и не жалеет Изуку, сочувствовать в данном случае также повода не видит. Тот остается полноценной, яркой, стойкой, восхищающей личностью, с причудой или без. Дело не в этом. Дело в оглушающем, мешающем здраво мыслить страхе его потерять. В том, что теперь Кацуки, куда бы ни посмотрел – оценивает окружающий его мир с точки зрения гипотетической опасности для Изуку. Успокоило бы самого такое объяснение, если бы оказался на его месте? Определенно нет. Он осознает, что ведет себя кошмарно, но ничего не может поделать с самим собой. Просто не знает, как это остановить и перестать такой панической хренью страдать. Сейчас, оказавшись вдали от Изуку и оценив собственное поведение отстраненно, со стороны на себя взглянув, Кацуки понимает, что устроил целую драму из-за одного-единственного крохотного пореза. Да, обработать все равно нужно, это безусловно, но его как-то совсем унесло. Уж для швов там явно не было повода, как и, тем более, вести к Исцеляющей девочке, черт возьми. Да и смысла притворяться, будто особенности заднего сидения его машины предназначены не для Изуку – не было также. Нет ничего удивительного, что он сорвался. Нет никаких причин за это его обвинять. Даже импульсивно вырвавшееся из него напоминание об отвратительном прошлом… Что ж, это действительно было заслуженно. На самом деле, у него есть право припоминать это каждый гребаный день, тыкать носом, как тупого щенка в сделанную им лужу. Без того Изуку слишком уж, незаслуженно просто простил Кацуки и почти никогда не вспоминает того, что было тогда – в его натуре никогда не было мстительности или привычки намеренно ударять по болевым точкам. Так что это явно не сделано специально, с целью вмазать словами и причинить боль. Просто Кацуки ведь далеко не впервые вот так себя ведет. Так что, видимо, накипело, наболело. Тогда, будучи мелким пиздюком, он ляпнул упомянутую сегодня хрень совсем не думая о том, что именно несет. У него и в мыслях не было, что Изуку мог бы воплотить его слова в жизнь. Даже близко не размышлял о том, что тогда будет, как тогда дальше существовать. Это сейчас Кацуки, вспоминая те свои слова, ощущает ужас и жалеет о том, что у нет возможности вернуться в прошлое и самому себе отвесить мозговправительный подзатыльник. Тогда он не интересовался этим. Но сейчас знает статистику. Знает, как много беспричудных на самом деле заканчивают именно так, не выдерживая жизни в обществе, презирающем и унижающем их за то, что они не контролируют и никогда не выбирали. Если бы Изуку был совсем немного менее упрямым. Менее сильным... Ему страшно даже думать о том, к какой катастрофе тогда могли бы привести собственные небрежно брошенные слова. Как легко ими можно было поломать чужую жизнь. Такую драгоценную, бесценную жизнь. Хотя Изуку не про-герой и вновь стал беспричудным, его имя продолжает оставаться на слуху и многие все еще помнят, кто именно пожертвовал своей силой и чуть не пожертвовал собой, чтобы подарить им мир, победив Шигараки. Ему удалось стать надеждой и вдохновением для многих беспричудных. Конечно, их общество все еще остается построенным на многочисленных предубеждениях против них, но сейчас постепенно ситуация начинает выравниваться, весь их класс пытается внести свой вклад в это. Но больше всего делает, конечно же, ставший учителем Изуку. Который умудрился найти новое свое призвание и настолько же хорош в этом, как и в героике. Отыскал то самое тусклое, и все-таки счастье, которым теперь существует, дарит людям надежду и веру, вдохновляет их другим образом. Это действительно очень ему подходит. Если бы в свое время у Кацуки был такой учитель, как он, вместо всей той толпы лизоблюдов из их школы, то, возможно, получилось бы вовремя одуматься и не совершить столько ошибок. Нет, он не снимает вины с самого себя, прекрасно осознает, что в первую очередь ответственность за все проебы лежит на нем самом, но с тех пор у них с Изуку неоднократно были разговоры об этом и пришлось постепенно признать. Да, Кацуки виноват. Но виноват не только он. Их прогнившее общество внесло свою лепту в то, чтобы сделать его и без того несносный, тяжелый характер еще отвратительнее, внушив ему веру в собственную невероятную особенность, непогрешимость, героичность лишь из-за сильной причуды, а при этом – в ущербность лишенного этого Изуку. Деку. Внушив назойливую, гудящую, годами управлявшую им мысль о том, что какой-то беспричудный слабак не может быть лучше него, а если нутро продолжает твердить, что он все-таки лучше, значит, нужно его унизит, сломать, растоптать. Да их собственные учителя унижали Изуку! Ну а дети брали с них пример. Так что такой преподаватель, как он – это благословение и удача для всех, кому повезет у него учиться. Не только на фоне их учителей из средней школы – чтобы стать лучше на их фоне достаточно просто не быть ебланом, так что это так себе критерий для сравнения. А на фоне вообще всего мира. В общем-то, хотя Кацуки и ворчит постоянно, чтобы Изуку не использовал его в качестве плохого примера – он не так уж против. Пример действительно показательный не только в том, как не надо себя вести, но в том, как осознавать, признавать и исправлять свои ошибки, если уж их совершил. Не то чтобы Кацуки хорош в исправлении, но все-таки пытается. А Изуку утверждает, что это уже много. Хотя сам не очень-то с этим согласен, уверенный, что может и должен делать больше, но не верить ему попросту не умеет. Так что, может быть, эти слова все-таки имеют смысл. По крайней мере, пытаться – это лучше, чем не делать вообще ничего. Пусть основным призвание Изуку все еще так очевидно остается героика, но и такой жизненный путь приносит огромное количество пользы обществу, что явно всегда было очень важно для него самого. Несколько раз Кацуки даже приходил на его уроки в качестве приглашенного про-героя. Это раздражало его не так сильно, как пытался показать. Хотя он понятия не имеет, как Изуку на постоянной основе терпит этих спиногрызов и справляется с ними, но очевидно, как они обожают и уважают своего учителя, а наблюдать за этим всегда приятно. Пусть даже виду старается не подавать. Так что Кацуки уважает этот выбор. Не уверен, что сам сумел бы также. Его сломало даже тем, что Изуку лишился причуды. Так как тогда сломало бы, если бы лишился причуды сам? Но этот нахальный упрямец никогда не был из тех, кто сдается. Потеряв одну свою мечту, он отыскал новую. Не такую яркую. Но все же важную и замечательную. Когда Кацуки думает о том, что одна его небрежно, бездумно брошенная фраза могла бы сломать все это – уровень его ненависти к себе моментально подскакивает выше любых возможных пределов. А теперь, когда Изуку напомнил о том дне, опять начинает накрывать мощным приливом отвращения к себе. Но это все-таки не худшее в его словах Потому что Кацуки вместо Каччана все равно рубанул сильнее. Если придется лишиться даже этого… Изуку всегда был константой его жизни, его наличие рядом, бок о бок, упрямого и никогда не сдающегося, какие бы кошмары ни подбрасывала жизнь – неизменная составляющая, без которой все теряет смысл. А если его не будет, то Кацуки вообще не знает, куда, в каком направлении, зачем двигаться. Наверное, это довольно жалко. Особенно на фоне Круглолицей, а? Уж она-то не трясется так над Изуку, не боится ежесекундно, что с ним может что-нибудь случится и не пытается постоянно обезопасить. Вполне может существовать, как обособленная, самостоятельная личность, чего не скажешь о Кацуки. У него с этим проблемы, верно? Пятнадцатое гребаное место в рейтинге героев, но ему настолько посрать, что вообще ничего не планирует с этим фактом делать. А все из-за того, что рядом с ним в этом рейтинге больше нет одного раздражающего, бросающего вызов задрота. Очевидно, кого из них Изуку выбрал. Не то чтобы Кацуки рассматривал самого себя в качестве варианта для него, но… Да сколько ж можно-то себя обманывать?! Он хотел бы рассмотреть. Еще и как. Бля-я-я-я-ядь. Ему кажется – иначе не могло бы быть. Его никогда не интересовали романтика и всякие слащавости, секс также как-то проходил мимо, не особенно-то цепляя. Ни на кого Кацуки не смотрел с такой точки зрения, заинтересованный лишь в том, чтобы стать про-героем номер один, а когда узнал о таких определениях, как асексуальность и аромантика, то решил, что это как раз про него. Такой расклад только упрощал ему жизнь, вычеркивая из нее ненужные, мешающие элементы, так что было плевать. Но теперь он понимает лучше. Дело не в асексуальности или аромантичности. Просто это всегда был только Изуку. От друзей – к врагам – к соперникам – к… желанию чего-то большего с ним. Кажется, весь мир Кацуки всегда только вокруг него и вертелся даже в то время, когда казалось, что все ровно наоборот. И это мир тупого Деку вертится вокруг него. Но на деле было совсем не так. Только дошло слишком поздно. Возможно, лишь потому, что раньше сам отказывался от того, чтобы доходило. По сути, если бы Кацуки захотел, узнав о беспричудности Изуку мог бы просто забить на него, начать игнорировать, перестать замечать… А вместо этого сделал из него свою персональную грушу для битья, в сущности этим зациклив свой мир вновь на нем, продолжая делать это снова, и снова, и снова на протяжении всего их знакомства. Стоит ли удивляться, что по итогу именно он стал тем единственным человеком, для которого Кацуки – не асексуален и не аромантичен? Но вместе с этим – тем самым человеком, с которым у него нет ни одного шанса? Все логично. Закономерно. Гребаная карма. Но Кацуки на самом деле на что-то большее и не рассчитывал никогда, запрещал себе даже думать в этом направлении. Был бы рад, если бы им удалось просто заново отстроить и сохранить дружбу. Но теперь, когда видит, как они с Круглолицей милуются, просто не может полностью отпихнуть от себя мысли о том, насколько сильно хотелось бы оказаться на ее месте. А теперь еще и замаячила на горизонте вероятность лишиться даже Каччана. Полностью стать для Изуку чужим человеком. Статистом в его жизни. Черт.

***

Кацуки не очень хорошо справляется со всем этим, ладно? С вновь вернувшейся беспричудностью Изуку и страхом за него. С тем фактом, что они с Круглолицей теперь мутят. С собственным пятнадцатым местом в геройском рейтинге, на которое настолько посрать сейчас, когда рядом там нет одного тупого задрота, который постоянно бросает вызов и подталкивает быть лучше. С перспективой превратиться для него из Каччана в Кацуки. Со все увеличивающимся расстоянием между ними. Вот и что с этим делать, а?

***

Все-таки, наверное, нужно напиться. Сегодня у него официальный выходной, а этот город прямо-таки кишит про-героями, уж как-нибудь сами справятся, не переломятся. Так может он себе позволить хоть раз в жизни толково набухаться, а? Поэтому Кацуки заваливается в ближайший по дороге магазин, покупает виски. Успевает выдуть больше половины и немало захмелеть к тому моменту, когда наконец добирается до дома – у него, вообще-то, неплохая устойчивость к алкоголю, но если выжирать таким образом высокоградусный алкоголь в рекордный сроки, то даже ему действия не избежать. Поэтому в дом Кацуки заваливается уже не особенно трезвый. Или даже совсем не трезвый. Проблема вот в чем. Когда он добирается до двери своей квартиры на немного заплетающихся, отказывающихся полностью подчиняться ему ногах – отвратительное состояние, почему люди вокруг вообще выбирают это добровольно и еще кайф получают?! – то пораженно застывает. Потому что там его уже кое-кто самым неожиданным образом ждет. Знакомая зеленоволосая макушка. Знакомая зелень широко распахнутых глаз. Знакомые веснушки, усеивающие щеки и курносый, очаровательный нос. …очаровательный? Это все виски виновато! Мало того, что оно нихрена не помогло выбросить Изуку из головы, запутывает ему ноги, так теперь еще и всякие отвратительные слащавые словечки в мозг подбрасывает, приправляя их, похоже, галлюцинациями в виде самого объекта мыслей. Потому что – какова вероятность, что он действительно сейчас здесь? Серьезно. Кацуки никогда больше… – Каччан! – мысль он додумать не успевает – кажется, там должно быть что-то про не будет пить или типа того. Потому что его галлюцинация обретает голос, подскакивает к нему, еще и обзаводится телесным воплощением – Кацуки уверен, что ощущает то, как сильные, усеянные шрамами руки обхватывают за плечи, помогая устоять, пока зелень глаз размывается беспокойством. – Ты что… Ты пьян, Каччан? – хмуро и удивленно спрашивает галлюцинация-Изуку. Но для того, чтобы ответить, сейчас Кацуки слишком сконцентрирован на одном важном аспекте. Смутно ощущая, как уголки губ приподнимаются в улыбке – только это почему-то чувствуется скорее горько, чем радостно, – он вытягивает вперед руку. Кладет ладонь на веснушчатую щеку – сейчас-то можно, когда в говно и, похоже, ловит алкогольный трип, а? – убеждаясь, что его галлюцинация и впрямь каким-то образом обрела материальное воплощение. Хрипло спрашивает: – Ты все-таки галлюцинация или действительно зовет меня опять Каччаном? – Да и правда пьян, – вздыхает то-ли-галлюцинация-то-ли-все-таки-нет-Изуку и продолжает с каким-то беззлобным раздражением: – Я вполне уверен, что настоящий. К сожалению. А иначе мне не приходилось бы сейчас испытывать вместо тебя тот стыд, который точно на тебя накатит, когда протрезвеешь. Давай для начала заведем тебя в квартиру, Каччан. После чего он отстраняется, и только что оглаживавшая веснушки рука Кацуки безвольно начинает падать вниз, вызывая разочарование… Но полностью упасть не успевает, потому что ее подхватывает Изуку и тащит его в сторону квартиры. Выясняется, что сам Кацуки сейчас не очень-то в состоянии открыть собственную гребаную дверь – вдруг впихнуть ключ в замочную скважину кажется непосильной задачей. Каким образом обычно с этим справляется? Так что инициативу приходится перехватить тяжело вздохнувшему Изуку, который осторожно забирает у него ключи и открывает сам. Мягко затаскивает внутрь послушно следующего за ним Кацуки, который мысленно рассуждает о том, что галлюцинации все-таки не должны уметь открывать двери. Значит, настоящий? Но что он тогда здесь делает? Может... Решил прийти, все прояснить и полностью сделать их друг для друга чужими людьми? От мысли об этом Кацуки ощущает, как его затуманенное алкоголем сознание заливает ужасом. Нахрена он вообще пил-то, если это даже не выгнало из головы тупые рефлексивные мысли?! Но не-е-е-е-ет… Неправдоподобно. С чего бы Изуку тогда называл его Каччан? И смотрел с таким беспокойством? И помогал пробраться в, ну, собственную квартиру? Из жалости? Потому что для него все особенные и только Круглолицая – самая особенная? Кажется, алкоголь сделал ситуацию только хуже. Мало того, что ноги заплетаются и затуманенная башка отказывается нормально соображать, а ключ впихиваться в замочную скважину, так еще и тупые тленовые мысли, от которых пытался сбежать, становятся только тупее и тленовее. Все-таки, не зря Кацуки никогда и ни от чего не бежит. Похоже у него еще и получается это хреново. Больше. Никогда. Не будет. Пить! Все равно пользы от этого, увы, никакой. – Ты что, выпил все это, пока домой добрался? – пораженно спрашивает Изуку, когда замечает виски у него в руке и выпутывает из пальцев, отставляя на тумбочку. Но вопрос, кажется, в ответе не нуждается – все очевидно, ага – потому что он лишь тяжело вздыхает. Опять. И продолжает сам: – Ладно. Тебе нужно освежиться и немного протрезветь. Я не уверен, насколько хорошая идея запихиваться тебя сейчас под холодный душ и не утопишься ли ты там… Но хотя бы прохладной воды принести могу. После чего Изуку отпускает его, убедившись перед этим, что он достаточно устойчиво опирается о стену, и, развернувшись в направлении кухни, делает шаг в сторону от Кацуки… Нет. Стоп. Так не пойдет. Холодный душ ему и правда не помешал бы, чтобы в голове хоть немного прояснилось, но у его нынешнего состояния есть и еще одно свойство, которое сейчас кажется плюсом. Хотя, возможно, когда протрезвеет, превратится в минус. Потому что, похоже, алкоголь неплохо развязывает Кацуки язык. Так что он делает и говорит то, чего никогда не сделал бы и не сказал без повышенного уровня промилле в своей крови. Прежде, чем Изуку успел бы действительно уйти – тянется к нему, обхватывает поперек живота, утыкается лбом в шейные позвонки и хрипит: – Я скучаю по тебе, Изуку. – Что?.. – удивленно выдыхает тот, пытаясь обернуться, но Кацуки удерживает его в таком положении, как есть, чуть крепче, и сам продолжает приглушенно: – Подожди. Ты… Просто постой так, ладно? Галлюцинация ты или нет… Но, кажется, тот факт, что я пьян – а я, бля, просто в говно – неплохо развязывает мне язык. Чем я собираюсь сейчас воспользоваться. Потому что на трезвую голову никогда этого не скажу. Может, и я охренительный про-герой, но, по сути, малодушный мудак. Так что… – из горла вырывается невеселый, горький смешок. Пользуясь тем, что Изуку затих, замер и больше не пытается обернуться, Кацуки обхватывает его поперек живота и второй рукой, трется лбом о его затылок, носом о заднюю часть шеи, и вновь повторяет хрипло: – Я скучаю по тебе, Изуку. Я, бля, охренеть, как сильно по тебе скучаю. То есть, мы, вроде бы, более-менее регулярно видимся. Но этого мало, понимаешь? Я даже не знаю, кто мы теперь друг другу. Остаемся ли мы вообще до сих пор друг другу кем-то. Твою дружбу я проебал еще когда мы были мелкими пиздюками. Ну… Или я был, а ты просто был мелочью. Соперниками мы тоже больше не может оставаться, потому что у тебя нет причуды. Быть твоим врагом… Ты, может, опять меня возненавидишь за эти слова, и это будет заслуженно, – вздыхает Кацуки, понимая, что, наверное, как как раз вот это ему произносить вслух не стоит. Вот только, раз уж начал… Да и он вообще не думает, что способен сейчас собственный пьяный язык остановить, так что продолжает: – Но я рассматривал вариант опять стать тебе врагом, просто чтобы ты обо мне не забыл. Потому что лучше уж твоя ненависть, чем твое равнодушие. Конечно, я не собираюсь этого делать. Не хочу заставлять тебя проходить через ад. Опять. Хватило одного раза, – уточняет Кацуки. Потому что он, может, и в достаточной степени мудак, чтобы думать о том, и все-таки воплощать в жизнь ни за что не станет. – Но мы отдаляемся друг от друга, – выдыхает тише, обреченнее. – Я чувствую, как теряю тебя, и от этого мне страшно. Все это время я боялся, что однажды ты назовешь меня Кацуки, и сегодня, когда это произошло… Иногда мне кажется, что это последнее, что нас с тобой еще связывает – твое Каччан. То, что смогло пережить все. Мой мудачизм, всю боль, которую я тебе причинил, войну, Шигараки… Все. Если я вдруг перестану быть твоим Каччаном… То тогда я не знаю, кем вообще буду. Вот оно. Произнесенное вслух. Пьяно, сбивчиво, вытащено из таких глубин за ребрами Кацуки, куда он на трезвую голову даже сам предпочитает не забираться. А теперь он все это опрокинул на голову Изуку, который застывает у него в руках, недвижимый. Еще несколько секунд продолжает так стоять, пока наступает тишина. Но когда начинает поворачиваться на этот раз, Кацуки его не останавливает, и в следующую секунду на него уже смотрят пораженные, решительные зеленые глаза, в которых очень легко заблудиться, как в огромном и прекрасном лесу. А сам Изуку упрямо и твердо заявляет: – Тогда ты Бакуго Кацуки. Лучший про-герой из существующих. Тот, кем я восхищаюсь. Из горла Кацуки опять вырывается горький смешок. Не потому, что он подозревает Изуку во лжи, конечно – поразительно, но все-таки очевидно, что по какой-то нелепой причине он и впрямь так считает. А потому что… – Чушь. Во мне нет ничего, чем тебе стоило бы восхищаться. Это я здесь восхищаюсь тобой, Изуку, – наконец, спустя все эти годы, все же произносит Кацуки вслух, поднимая ладонь, чтобы вновь прижаться ею к щеке и огладить полчище ютящихся на коже веснушек с чем-то, что он отказывается называть благоговением или нежность… Хотя нет. Раз уж пьян, то может именно так и назвать. Наверное, совсем не в его пользу говорит тот факт, что ему пришлось выбухать дохрена виски, чтобы оказаться способным это произнести. Но уж что есть. Только теперь приходит черед уже Изуку невесело фыркать, когда он качает головой и отвечает, криво, натянуто улыбнувшись: – Видимо, ты совсем пьян, раз так говоришь. Я… – пока он замолкает и колеблется пару мгновений и нахмурившимся Кацуки уже открывает рот, чтобы поспорить, потому что, может, он и пьян, но озвучивает он сейчас только правду. Вот только прежде, чем успел бы это сделать, Изуку уже продолжает, нахмурившись: – Я не знал, что ты так себя ощущаешь. Даже не подозревал. Это, наверное, моя вина. То есть… Я не отдалялся от тебя специально и сам по тебе скучаю. Но… – улыбка его становится совсем грустной, тоскливой. – Я просто думал – тебя, наверное, не очень-то будет радовать моя компания. Я же опять беспричудный. Бесполезный. Деку… – Не говори так о себе, – прервав его, срывается в рычание Кацуки и подается вперед, упираясь лбом в лоб Изуку. – Я был мелким ебланом, когда придумал эту тупую кличку и называл тебя бесполезным. Мне плевать на то, что ты беспричудный, Изуку. Это ничего не меняет… В ответ тот невесело хмыкает: – Ну, очевидно, все-таки меняет, раз ты теперь трясешься из-за любой царапины на мне и, кажется, считаешь, что меня нужно чуть не в пузырчатую пленку завернуть и я ни на что не способен… Так. Ну все. Кажется, пришло подходящее время этот момент наконец прояснить, тем более что уровень промилле в крови как раз отлично этому способствует. Из пьяного рта Кацуки само собой рявком вырывается то, что трезвый он признать не в состоянии: – Я трясусь за тебя, потому что боюсь тебя потерять! – когда глаза Изуку распахиваются шире в ошарашенном выражении, он заставляет себя медленно выдохнуть, потому что, в говно или нет. Но нехрен так вопить, Бакуго. Так что продолжить ему удается уже чуть более ровным тоном: – Я знаю, что плохо справляюсь с твоей беспричудностью, но это не потому, что я считаю тебя бесполезным или ни на что не способным. Я все еще восхищаюсь тобой и уважаю тебя, как никого больше. Но я… Мне страшно. А я хреново умею справляться со страхом. Теперь, куда бы не посмотрел – вижу возможности того, как ты можешь покалечиться или убиться. Особенно учитывая, что отсутствие причуды инстинкт самосохранения тебе нихрена не вернуло. Да, я знаю, что веду себя из-за этого иногда неадекватно. И мне жаль. Но я не имею никакого ебаного понятия, как это пересилить в себе, Изуку. Он думает, что Изуку на такое признание разозлится. Сам Кацуки на его месте уж точно разозлился бы, если бы ему выдали что-то такое. Возможно, этим объяснением только ухудшит сейчас все, а не улучшит. Но у этого нахального упрямца всегда был тот талант поражать и удивлять его, какого больше ни у кого нет. Так что и сейчас он не изменяет себя, когда вместо обиженного, оскорбленного или осуждающего – выглядит лишь понимающим, грустным и тихо, пораженно выдыхает: – О, – продолжая тут же, следом, немного сбиваясь в привычное для него бормотание: – Я думал… Думал, когда ты предложил мне должность в своем агентстве – это было… Может быть, из жалости. Потому и сказал, что этого никогда не случится, когда Киришима объяснил, что твои слова значили. Но на самом деле… Ты что, хотел таким образом присматривать за мной? Убедиться, что со мной ничего не случится, пока я под твоим присмотром? Все-таки, как бы Изуку ни повзрослел, через что бы ни прошел, пока становился тем, кем есть сейчас – но слишком много надумывающего задрота из него, наверное, ничто и никогда не вытравит. Так что Кацуки вздыхает. Пытается кое-как собрать воедино свои растекающиеся пьяные мозги и отвечает: – Так. Давай кое-что проясним для начала, Изуку. В первую очередь я пригласил тебя работать со мной, потому что ты охрененный, гениальный аналитик. А моему агентству невъебенно повезло бы, если ты работал со мной. – …с тобой, – тихо, эхом повторяет за ними Изуку, выглядя почему-то удивленным, и Кацуки озадаченно хмурится. – Ну… Да? Так и я и сказал. – Нет, я имею в виду… – принимается пояснять Изуку, чуть встряхнувшись. – Помимо того, что ты назвал меня охрененным гениальным аналитиком, что уже само по себе поражает, дело еще и в формулировке. Ты сказал именно работать с тобой, а не работать на тебя. Первый раз я еще мог бы принять за оговорку, но ты сказал так дважды. – Естественно, ты работал бы со мной, – хмурится Кацуки, которому это кажется очевидным. – В моем агентстве ты был бы равным мне. Никакого другого варианта быть не может. Почему Изуку выглядит из-за этого таким пораженным? Неужели, Кацуки до сих пор остается настолько мудаком, что такие простые вещи так сильно удивляют? Хотя то, как глаза у него заметно теплеют, все же должно значить что-то хорошее. Теоретически. Наверное. Впрочем, может и нет, потому что он почти сразу хмурится и осторожно уточняет: – Ты сказал, что это в первую очередь. Вот же умный, слишком внимательный задрот. Вздохнув, Кацуки все-таки продолжает объяснять – ну, раз уж начал и раз уж так набухался… Пусть потом с последствиями всего, в чем сейчас признается, разбирается трезвая его версия. А пьяная позволяет себе болтать дальше. – Ну, я не буду говорить, что возможность присмотреть за собой вообще не играла роли, – ворчливо и недовольно признает он. – Это даже близко не основная причина, потому что на самом деле я охренеть как сильно хотел бы поработать с тобой. Но… Да. Это же ты. Может, у тебя и нет больше причуды, но сердце героя осталось. Я вижу, как тебя постоянно тянет кого-нибудь поспасать. Это рефлекс, с которым ты явно не можешь бороться. Тебе ведь этого хочется, верно? Опять быть героем? Они не говорят об этом. Никогда. Очевидно, что для Изуку тема должна быть очень болезненной, даже если виду он не подает, а Кацуки – точно не тот человек, который является хорошим вариантом для всяких там задушевных разговоров, возможности поделиться всем наболевшим. Но сейчас его пьяный язык задает этот вопрос сам. Не спрашивая у затуманенного мозга, а стоит ли это делать. – Ты и так знаешь ответ, – хмыкает Изуку, отводя взгляд, но Кацуки осторожно поворачивает его к себе обратно, чтобы они смотрели друг на друга, и осторожно настаивает: – Но мне нужно услышать это от тебя. Кацуки действительно нужно. Но не из какого-то праздного, мудацкого любопытства, как можно было бы решить, глядя на это со стороны. А потому что… На самом деле, он предпочитает лишний раз не задумываться о том проекте, который они затеяли с Всемогущим, чтобы не надеяться на это слишком сильно, а потом не было слишком больно разочаровываться. Кацуки еле пережил новость о том, что Изуку опять беспричудный – да нихрена он не пережил, даже в первый раз, узнав об этом еще в детстве, во второй же совсем мощно пришибло. А напороться на что-то схожее опять… Это будет слишком сложно. Слишком больно. Потому же он настоял на том, чтобы ничего не рассказывать Изуку до тех пор, пока не будет каких-то толковых результатов. Как только они поняли, что есть шанс вновь вернуть его в строй, дать возможность опять стать героем, то Кацуки, конечно же, моментально за это зацепился. Мобилизовал всех их одноклассников, который с готовностью тут же отозвался – Изуку как был, так остается и всегда будет сердцем их класса. Поэтому они все вложились в эти исследования, денежно, делом, эмоционально – как смогли. Если все получится… Тогда еще есть вероятность, что Изуку сам может выбрать остаться беспричудным – это его право. Как бы сильно Кацуки ни хотелось вновь видеть его рядом с тобой в их про-геройском пути, как бы ни верил, что он не будет по-настоящему счастлив без геройства, никогда и ни за что не станет влиять на его решение. Вариант такого выбора с его стороны нельзя полностью списывать со счетов. Потому он и задает сейчас тот вопрос, на который не решался все это время. Хочет ли вообще этого Изуку? Вернуться? Вновь быть героем? Кацуки нужно быть готовым к любому сценарию, чтобы потом суметь с этим справиться. Ему нельзя разваливаться на куски. Даже по такой, достаточно уважительной – в его представлении и понимании – причине. Нельзя показать, как сильно это на него действует – чтобы своей реакцией не повлиять случайно на чужой выбор. В глазах Изуку мелькает что-то разбитое и уязвимое, когда он тихо отвечает: – Конечно же, я хотел бы. Но нет смысла об этом говорить и думать, верно? Все равно это невозможно, – криво дергает он уголками губ и Кацуки тихо-тихо выдыхает. До этого и без того уже был почти, почти уверен, что знает ответ. Одни только сохранившиеся геройские рефлексы Изуку о многом говорят. Но все-таки это подтверждение кажется очень важным. Ему приходится прикусить свой пьяный язык, чтобы не признаться и не рассказать об их проекте с Всемогущим вот прямо сейчас – это все еще может обернуться неудачей, а Кацуки не хочет стать причиной разочарования Изуку, которому подарит надежду лишь для того, чтобы ее разрушить. – Думаешь, из меня получается настолько плохой учитель, что ты теперь так и пытаешься затянуть меня обратно в героику? – фыркает Изуку, явно пытаясь изобразить – не очень успешно – веселье и свести тяжелую тему к шутке, но Кацуки качает головой и серьезно отвечает: – Ты восхитительный учитель. Этим мелким спиногрызам очень с тобой повезло. Просто я знаю, что твое сердце никогда не перестанет принадлежать героике и… Ну, было бы действительно круто поработать вместе с тобой, – пожимает он плечами, пытаясь даже в своем пьяном состоянии все-таки не выдать того, насколько отказ все-таки по нему ударил. Кацуки понимает этот выбор. Уважает его. Но, кажется, все-таки успел немного замечтаться о том, как здорово было бы работать вдвоем, потому не то чтобы разочарован или расстроен… Если только немного. Хотя лучше это все-таки придержать при себе. Не хватало еще своей реакцией Изуку. – Не могу сказать, что это не звучит интригующе, – мягче и искренней улыбается тот. – Но я все же думаю, что мне лучше идти по собственному пути. Да и тебе такой беспричудный балласт не нужен. – Ты был бы не балластом, а сокровищем моего агентства, – ворчит Кацуки, и, вау, а это все-таки приятно, говорить все честно, пусть и под влиянием алкоголя, особенно из-за того, как очаровательно – да, именно очаровательно – от этих слов краснеют щеки Изуку. Круто было бы научиться такого невъебенному фокусу и в трезвом состоянии. Ну, про честность, а не про краснеющие щеки. Хотя, возможно, все-таки и тому, и другому. – Это уж скорее я был бы для тебя балластом, – следом фыркает он. – Ну, помнишь? Гребаное пятнадцатое место, Изуку. Я уже пробил дно. – Это всего лишь временные трудности, – ворчит в ответ Изуку, начиная звучать упрямее и решительнее. – Тебе просто нужно научиться чуть лучше контролировать свой темперамент, и ты быстро взлетишь на самое первое место. – Дело не в этом, – качает головой Кацуки. – Я вполне мог бы контролировать себя перед всеми этими журналюгами. Ты же знаешь. – Знаю, – вздыхает Изуку, который ну просто не мог бы не знать – охренеть, как сильно удивило бы, если бы для него это все-таки стало новостью; уж если кто и отлично осведомлен обо всех этих попытках учиться контролировать свой взрывной характер, то точно он. – Потому еще меньше понимаю, почему ты этого не делаешь. – Потому что не вижу смысла, – пожимает плечами Кацуки, а затем впервые признает вслух перед единственным человек, которому мог бы и трезвым в этом признаться, если бы набрался храбрости: – У меня нет больше особого стимула продвигаться вверх по геройскому рейтингу. – Дело во всемогущем? – понимающе хмурится Изуку. Уж если кто-то и может понять, то действительно именно он. – Частично, – кивает Кацуки, под действием алкоголя легко признавая и это, и все-таки продолжает, потому что… – Но основная причина не в этом. А в тебе. О. Трезвый он, наверное, будет ненавидеть его пьяного за эти слова, но сейчас вот вообще поебать. Тем более, что оно стоит того, когда глаза Изуку так комично широко распахиваются – похоже, из всего услышанного сегодня, это шокировало его сильнее всего, – и он оторопело спрашивает: – Погоди. Во мне? А при чем здесь… Снова это кажется Кацуки таким очевидным. Разве сама его давняя реакция на новость о том, что Изуку теперь вновь беспричудный, еще годы назад не сказала обо всем, а? Но в то же время он не удивлен, что этот нахальный упрямец ничего не понял. Как всегда – проницательный и внимательный до тех пор, пока речь не заходит о нем самом. – Да, в тебе, Изуку, – расплывается в грустной и мягкой – поразительно, но по ощущениям и впрямь мягкой – улыбке Кацуки. – Какой мне смысл добираться до этого тупого первого места, если ты не будешь бросать ежесекундно вызов, или наступая на пятки, или заставляя смотреть в собственную спину и вынуждая гнать за тобой, не отставая ни за дюйм? – пожимает он плечами, давно признавший это для себя и смирившийся, но видя, что Изуку выглядит совсем пришибленным такими новостями, не может не добавить, криво ухмыльнувшись: – Звучит довольно жалко, да? – Что… Нет! – тут же включается Изуку, мотая головой и яростно отрицая. – Конечно, нет! Я просто не ожидал такого, вот и… То есть, от себя бы ожидал, – хмыкает он. – Но точно не от тебя, Каччан. – А я думаю, что как раз ты и без меня продолжил бы упрямо стремиться к вершинам, нахальный задрот, – с теплом фыркает Кацуки, восхищающийся и этим в нем. – Но для меня без тебя в героике много что потеряло смысл, – спокойно поясняет он, но продолжает пасмурнее и напряженнее: – А если я совсем потеряю тебя… Тогда вообще не знаю, где смысл искать, Изуку. – Ты не потеряешь, Каччан, – твердо и уверенно заявляет Изуку, и теперь уголки губ Кацуки приподнимаются в чем-то более настоящем, искреннем. – Вот. Всегда называй меня Каччаном. Больше не хочу слышать от тебя это ужасное слово… – Твое имя? – веселее переспрашивает Изуку, и Кацуки хмыкает. – Когда его произносишь ты, оно становится ужасным. – Прости за это. В принципе за то, что я тебе сегодня сказал напоследок, Каччан, – морщится Изуку, пока его интонации вновь становятся тише и грустнее, а в глазах мелькает что-то виноватое, когда он вздыхает: – Я, вообще-то, для этого и пришел… А-а-а. Ну, это кое-что объясняет. Так вот, что Изуку делал перед его дверью. Очень на него похоже. Но Кацуки качает головой и прерывает его. – Не надо. Я заслужил это. – Ты просто беспокоишься обо мне… – Но веду себя при этом, как мудак. На твоем месте я уже сам себе врезал бы, – твердо припечатывает Кацуки, точно зная, что не стал бы такую хрень ни от кого терпеть… ну, если только от Изуку, но и то недовольно ворчал-рычал бы на него постоянно. – А то, что я тебе сказал тогда, до поступления в ЮА, когда нам было по четырнадцать… – он морщится и заставляет себя не отводить взгляд, хотя это вдруг становится куда сложнее. Как-то так вышло, что они об этом никогда не говорили, но раз уж выдался случай, то нужно сказать. – Я был мелким и тупым, Изуку. Вообще не придавал значения тому, что несу. Не понимал, какие ужасные последствия у этого могли быть, окажись ты хоть немного не таким упрямым и сильным. Но я понимаю сейчас. Это ничего не исправит, но мне жаль, Изуку, – кажется, сколько бы Кацуки не извинялся, но количество причин, по которым у него прощения просить нужно, все равно не уменьшается. Сколько ж хрени он натворил-то, а! – Я знаю, – серьезно отвечает Изуку. – Меня бы не было здесь сейчас, если бы я не знал. Я просто разозлился сегодня, вот и ляпнул, не думая. Но совсем не хотел тебе это припоминать. – Знаю, – повторяет за ним Кацуки, потому что действительно знает. Они так и продолжают стоять, соприкасаясь лбами, до того близко, что можно ощутить чужое дыхание на собственных губах. Настолько просто было бы сейчас податься туда, вперед, потеряться у Изуку в глазах, узнать, каковы его поцелуи на вкус, как они ощущаются, выхватить себе хотя бы считанные секунды этого знания, которое потом у него никто уже не отобрал бы, а потом списать все то, что был просто пьян, вот и сотворил какую-то хрень… Но нет. Кацуки никогда и за что с ним так не поступит. Пьяный или нет, он все еще в достаточной степени может мыслить, чтобы понимать, насколько даже размышлять о таком хреновый вариант. А уж тем ужасно так поступать. Особенно учитывая, что Изуку как бы… занят, ага. А Кацуки… – Послушай, – сипло начинает он, решив по полной пользоваться моментом и уровнем промилле у себя в крови, чтобы сказать еще кое-что важное. – Я… Я понимаю, что у тебя теперь… Ну, знаешь, вся эта слащавая хрень с Круглолицей… – да уж, начало восхитительное, отличное для того, чтобы Изуку его послал, так что Кацуки спешит продолжить и прояснить мысль до того, как это произойдет: – Но я не хочу тебя потерять, Изуку. Ни в каком смысле. Так что, если ты не против… Может, мы могли пересекаться чаще? Все-таки попытаться быть друзьями? Я не знаю, что мне делать без тебя. Вот это, последние его слова, уже получается опасно близко к признаю того, что точно не стоит озвучивать. Даже пьяный мозг Кацуки отлично осознает – лучше в эту сторону не позволять себе унестись, потому что тогда все точно полетит в ебени. Возможная дружба – уже намного больше, чем у него есть право рассчитывать. Но все-таки, пока есть такой шанс, он должен был это сказать. Должен был хоть попытаться. Взгляд Изуку вновь грустнеет, когда он невесело фыркает и грустно отвечает: – Если, когда протрезвеешь, ты не пожалеешь обо всем, что мне сейчас наговорил, и не выясниться, что это было просто пьяным бредом, который не имеет никакого отношения к реальности – то конечно, Каччан. Я буду только рад. Не один ты здесь боишься потерять, – тише и уязвимее договаривает он. Что ж. По крайней мере, это точно не твердое нет. Так что Кацуки вдруг ощущает такое облегчение, какого не ощущал уже очень, очень давно, будто месяцами – или годами? – давившаяся на ребра тяжесть пусть не исчезает полностью. Зато перестает грозить переломать кости. – Алкоголь всего лишь развязал мне язык и дал возможность говорить то, на что трезвому мне не хватило бы смелости, – фыркает он, ухмыльнувшись шире. – Но точно не заставил меня говорит то, что я не думаю. Даже не надейся на это, Изуку. – Посмотрим, что ты скажешь завтра, Каччан, – качает тот головой с улыбкой. Но затем он вдруг начинает – к огромному недовольству заворчавшего Кацуки – отстраняться, но только для того, чтобы обхватить его за торс и развернуться вместе с ним в сторону спальни. – Давай, каччан. Надо уложить тебя в постель, потому что ты, кажется, вот-вот начнешь отрубаться. Только когда Изуку произносит это, до Кацуки доходит, что он, вообще-то, прав. Задача по подъему век вдруг оказывается почти такой же непосильной, как и по впихиванию ключа в замочную скважину и по заставлянию… заставлеванию? Застав… в общем, по передвижению ног так, чтобы они не заплетались. На волне пьяного воодушевления Кацуки, с радостью позволяя себя вести, дразняще отвечает: – Хм… Если бы меня спросили, поставил бы скорее на то, что это я затащу тебя в постель, а не ты меня. Но мне не на что жаловаться. Очень интересный поворот событий. Когда Изуку возмущенно выпаливает: – Каччан! – при этом заливаясь краской – потому что остается все таким же легко смущающимся и краснеющим задротом. В ответ Кацуки довольно смеется.

***

В этот момент его пьяному мозгу кажется, что жизнь налаживается…

***

…но поутру его трезвый мозг совершенно не разделает эту абсурдную мысль. Из-за того, что пьет Кацуки редко и до состояния «в говно» не напивается никогда – или не напивался, до вчерашнего дня, – похмелье для него существо страшное, неведомое и незнакомое, с которым теперь приходится столкнуться во всей его красе. Вот блядь. А ведь ему сегодня на работу! Патрулировать там, жизни спасать, важные бумажки разгребать, увеличивать армию своих хейтеров очередными грубыми вбросами… Ну, знаете ли, обычная геройская рутина. По крайней мере, еще достаточно рано и он никуда не опаздывает – очевидно, привычка рано вставать срабатывает даже в случае, когда накануне беспробудно бухал. Какого хрена вообще вчера так напился?! Ну да, точно. Изуку. Изуку, порезавший себе случайно палец, чем привел почти в паническую истерику. Изуку, называвший его Кацуки и этим чуть не разрушивший ему весь мир. Изуку, который… оказался у входной двери, когда он в полупьяном состоянии наконец добрел домой. Вот черт. Вот черт! По мере того, как Кацуки вспоминает все события и детали вчерашнего дня, он ощущает себя во все большем и большем отчаянии, близким к тому, чтобы взвыть и начать от безысходности лезть на стену. Алкоголь? Никогда. Больше. Чтоб его. Оказывается, это было таким правильным решением – никогда не пить. Вот и какого хрена нужно было его менять, пусть и лишь на один день? Хотя… Если воспоминания его нигде и никак не подводят, то все закончилось не так уж плохо. Все-таки, он действительно вчера озвучил лишь то, что действительно думает, просто в трезвом состоянии не способен это признать. Эмоциональный запор и все такое. Оказывается, алкоголь ему с этим помогает. Неожиданные новости. Хотя хотелось бы, конечно, научиться справляться без его помощи. Еще есть вероятность, что Изуку просто его пожалел… Но Кацуки надеется, что это все-таки не так. Потому что было бы весьма, хм, прискорбно – да хуево было бы, блядь, – если бы все его вчерашние пьяные излияния попали не просто мимо, а тотально по адресу да-не-пошел-бы-ты-Бакуго-исследовать-леса-другой-планеты, потому что он умудрился всем этим сделать еще хуже то, что и без того было достаточно хреново. Уже сам факт того, что Изуку видел его по-настоящему пьяным – зрелище, которое до него никому из ныне живущих видывать не приходилось, на самом деле – призывает к тому, чтобы прогуляться в окно, не используя причуду. Как ему теперь вообще в глаза-то смотреть? Еще немного – и Кацуки начнет подозревать, что у него есть еще одна причуда. Профессионально проебываться, когда речь заходит об Изуку. В это он охренеть, как хорош. С годами становится только лучше! Но, даже если ему хочется зарыться поглубже в кровать и никогда больше из-под одеяла не выбираться, воплотить этот сомнительный план в жизнь, увы, никак нельзя, так что приходится себя все-таки от матраса оторвать. Чтобы, повернув голову в сторону – заметить на тумбочке блистер обезбола и воду, к которой приклеен стикер. Если ты вдруг ненавидишь себя за вчерашнее – не стоит. Все было не настолько плохо, как тебе сейчас, возможно, кажется. Совет – не пытайся идти со своим похмельем к Исцеляющий девочке, ничем хорошим это для тебя не закончится. Сам не пробовал, но наслышан. Удачного тебе похмельного дня, Каччан! А в самом низу – забавная злобная лохматая рожица, которая, видимо, олицетворяет собой вид разъяренного упомянутым похмельным днем Каччана. Хотя он в жизни не признает это вслух – трезвым, по крайней мере, – но получилось довольно-таки похоже. Все-таки у Изуку поразительное количество талантов, в которых он мог бы преуспеть. Вот стать художником, например. Без шуток. Дизайнер геройских костюмов из него мог бы получиться отличный, потому что в тех его многочисленных блокнотах с анализами причуд всегда была тонна зарисовок такого рода, отражающих как реальные костюмы, так и задумки Изуку о том, как их можно было бы улучшить. С каждым годом они становились все более и более впечатляющими. Уголки губ Кацуки приподнимаются – все равно этого никто не увидит, а значит, ничего и не было. Ну, теперь-то он точно может с уверенностью сказать – все вчерашнее не было его пьяной галлюцинацией. Уж записки на стикерах галлюцинации точно не пишут. А раз Изуку выражается в такой добродушной манере, наверное, все нормально? Или это он так выражает жалость к одному пьяному придурку, присевшему ему на уши со своими тупыми откровенностями? Но даже просто увидеть Каччан его почерком – это уже облегчение, после вчерашнего-то изначального кошмара, который и привел к ужасному решению ужраться в говно. Потянувшись за телефоном, Кацуки думает о том, чтобы написать ему что-нибудь. На пробу. Посмотреть, какая будет реакция и будет ли в принципе. Но, когда он разблокирует экран, то обнаруживает, что Изуку уже ему написал. Итак, Каччан. Если ты это видишь, то я делаю оптимистичный вывод о том, что ты по крайней мере жив, хотя вряд ли ощущаешь себя сильно здоровым. Но я бы не отказался от подтверждения этой гипотезы. Уголки губ дергаются вверх настойчивее, и, опять же, никто его сейчас не видит, так что Кацуки это им позволяет, в качестве внутреннего послабления в честь своего, фактически, первого настоящего похмелья. Событие, блядь! Нужно его обязательно отметить… тем, чтобы больше никогда не повторять. Перехватив телефон поудобнее, Кацуки набирает ответ. Теоретически я вроде бы жив, но по ощущениям как-то не очень. Хочу утопиться в луже. Или взорвать чью-нибудь рожу Что-то из этого точно должно помочь. Или же ты можешь для начала просто выпить обезболивающее и проверить, поможет ли это, Каччан! Я как раз оставил блистер на тумбочке. Развлекайся. Взрывание чьего-нибудь лица точно не пойдет на пользу твоему пятнадцатому месту в геройском рейтинге. А ты только за мое место в геройском рейтинге меня и ценишь, да? Кто бы знал, что ты такой меркантильный поганец, Изуку. Не спорю, было бы очень приятно сделать себе футболку с надписью: «Мой лучший друг – идиот, но он занимает первое место в геройском рейтинге, так что простим ему небольшие недостатки». Или. Э-э-э-э-э. Это слишком самонадеянно с моей стороны – называть тебя сразу лучшим другом, когда ты можешь уже жалеть о том, что наговорил мне вчера пока был пьян? Черт Прости Просто забудь, что я недавно написал Где здесь функция удалить? Я уверен, что была! Изуку. Я вижу только две проблемы в такой надписи для футболки. Первая – я все-таки не номер один, так что оскорблен тем, что ты сейчас назвал своим лучшим другом какого-то сраного статиста. Вторая – эта надпись слишком длинная. Как ты вообще собираешься ее на футболку поместить? Хотя, признаю, я бы точно не рискнул вот так сразу замахиваться на звание твоего лучшего друга. Даже мне на такое нахальства не хватило бы. Но уточняю – звучит, вообще-то, просто отлично. А я даже пишу это на трезвую голову. Хм. Оказывается, писать что-то такое проще, чем говорить. Надо запомнить. О! Тогда ладно! Не смей сомневаться в моей способности уместить какую-то надпись на футболку, или я буду с тобой драться. Ну, насколько смогу. Попытаюсь. Стукну тебя чем-то по голове. Если успею. И если вообще рука поднимется тебя стукать, когда это не спарринг. Ладно, неважно Но тогда тебе просто придется добраться до первого номера, чтобы оправдать такую надпись. Ерунда для тебя, разве нет? Но никакого давления, Каччан! А еще тебе, возможно, придется драться за звание моего лучшего друга с Шото. И с Иидой. И с Очако. Я их всех порву. Написал бы я, если бы не знал, что если действительно это сделаю, то только тебя расстрою, а это не вариант. Хотя сразиться с ними за такое звание я точно готов. Собирался написать, что тебе тогда придется сражаться с Дерьмоволосым… Но потом осознал, что вы с ним скорее сконнектитесь на почве обсуждения того, какое это тяжкое бремя – быть лучшим другом Бакуго Кацуки, устроите какие-то сеансы психологической поддержки, будете делиться всем наболевшим, перемывать мне кости, возможно, станете лучшими друзьями друг для друга... Знаешь, что? Да пошли вы оба. Я запрещаю тебе с ним общаться. Мне и трех соперников за звание твоего лучшего друга предостаточно. Вау, Каччан. Такой мысленный поток, приводящий к настолько неожиданным выводам, я ждал бы скорее от себя. Похоже, я плохо на тебя влияю. Почту это за честь. Да, ты плохо на меня влияешь. Так что неси теперь за это ответственность, Изуку. С радостью! Готов начать в ближайшее время. Может, у тебя будет свободный вечер на этой неделе, чтобы мы могли встретиться, и я прикинул бы весь фронт работ относительно той ответственности, которую мне теперь придется нести? По мере того, как они продолжают переписываться, улыбка Кацуки становится все шире и шире – увидь сейчас его кто-то, либо обзавелись бы немалым компроматом, либо, возможно, заподозрили бы у себя начавшее проявлять себя сумасшествие от такого невозможного зрелища, либо… Не дожили бы до момента, когда сумели бы кому-то еще об этом рассказать. По независимым от Кацуки причинам, к которым он не имеет никакого отношения, конечно же. Если уж кому-то и позволено подшучивать над ним из-за пятнадцатого места в геройском рейтинге – то это только Изуку. Но когда он видит последнее сообщение – застывает. Даже зависает. Перечитывает еще раз. А потом снова. Опять. Пытаясь убедиться, что ему все-таки не мерещится. Не то чтобы в последние годы они вообще никогда не пересекались только вдвоем, но обычно для этого были какие-то веские причины – иногда надуманные со стороны Кацуки, но это уже детали. Обсудить что-то важное, например. А чтобы вот так. Просто встретиться ради самой встречи, чтобы пообщаться, потому что оправдание про ответственность как-то даже на оправдание не тянет… Вообще-то, Кацуки уже взрослый человек, ладно? Он не какой-нибудь там подросток, у которого от такой глупости могло бы зачастить сердце! Тем более, что даже в подростковом возрасте с ним такого никогда не случалось! Но сейчас вот… Случается. Кошмар. Докатился ты, Бакуго! Хотя докатился он, конечно, еще тогда, когда провалился на пятнадцатое место в рейтинге. Докатился, кувыркнулся, дно пробил и все такое. Ну а то, что сейчас – это уже так, продолжает себе медленно катиться дальше, ничего нового. Но, видимо, он таким образом зависает надолго, потому что прежде, чем успел бы придумать и напечатать ответ, уже приходит новое сообщение. Э-э-э-э-э. Это было слишком, да? Прости, если что. Все-таки, ты вчера был пьян, а я не должен был слишком всерьез воспринимать твои слова и тем более писать что-то такое. Все в порядке, если ты передумал. Правда. Никаких проблем. Ахахаха. Да где эта дурацкая функция «удалить»? Только после этого Кацуки наконец вновь включается в реальность и спешить тут же настрочить ответ, пока все не стало еще хуже, а Изуку себе совсем какой катастрофы не надумал. Уж он-то может. Нет! Подожди! Ничего я не передумал. Просто удивился. Не рассчитывал, что мои пьяные излияния сработают настолько положительно. На всякий случай я должен уточнить – не думаю, что ты делаешь это из жалости, ты бы не стал. Но если вдруг… То ты не должен, ладно? Все, что говорил по пьяни – я думаю на трезвую голову, просто не способен это сказать Но тебе не нужно из-за этого меня жалеть или что-то для меня из жалости делать. Ты можешь просто проигнорировать и забыть все, что услышал вчера, если хочешь этого. Я никак не буду тебе о случившемся напоминать в таком случае. Не хочу я ничего забывать, Каччан! Если ты действительно так думаешь, что я только рад. Я продолжаю считать тебя своим другом. Может быть, никогда не переставал даже в то время, когда ты меня ненавидел, насколько бы безумно это ни звучало. Но и я не хочу тебя потерять. Так что. Будет у тебя время на этой неделе? Любое, когда скажешь. Для тебя я освобожу расписание и пошлю нахрен всех статистов, если нужно. Грубо, Каччан! Вот поэтому ты и на пятнадцатом месте! Улыбка Кацуки к этому моменту уже становится настолько довольной и широкой, что начинают ныть скулы. Но, опять же – никто не видит. Никто не узнает. Значит, этого никогда не было.

***

По итогу, несмотря на похмелье, которое обезболивающее все-таки не способно прогнать полностью, лишь немного сгладить – на работу он отправляется в весьма приподнятом настроение. Чем, кажется, немало пугает собственных сотрудников. Какие смешные статисты. На самом деле, у него и впрямь мелькает мысль отправиться к Исцеляющей девочке – все-таки, Изуку слишком хорошо его знает… Но даже без того упоминания на стикере Кацуки достаточно здравомыслящ, чтобы не рискнуть такое провернуть. Ему не нужны какие-нибудь дополнительные травмы – тростью по башке, например, – за такие выкидоны в придачу к похмелью. Тем не менее, день действительно проходит не так плохо, как можно было бы ожидать изначально, сразу после пробуждения. Особенно, когда они с Изуку действительно подбирают подходящее им обоим время, чтобы встретиться. Поначалу Кацуки немало побаивается, то все их начавшееся после этого общение, переписки, звонки друг другу, встречи, когда оба нацарапывают для этого свободное время – что, увы, случается куда реже, чем хотелось бы, зато все-таки случается – это так, временное явление, которое постепенно сойдет на нет, а с этим останется только смириться. Особенно учитывая, что Круглолицая-то никуда с радаров не исчезает. Но нет. На удивление, все идет достаточно успешно, их переписка все активнее пополняется новыми сообщениями, они все чаще выкраивают время для встреч. В каком-то смысле будто возвращаются во времена двух последних курсов в ЮА, когда со времен детства были ближе всего к тому, что можно называть дружбой. Но в то же время, конечно же, совсем нет, потому что оба с тех пор во многом изменились, повзрослели, их жизни стали другими, они пошли теперь разными путями. Один – с причудой. Второй – без. Но из-за этого тот факт, что им все-таки удается отыскивать точки соприкосновения и время друг для друга, ощущается только ценнее. Теперь Кацуки чувствует себя тем еще болваном из-за того, что столько времени тянул и ему понадобилось ужрать в говно, чтобы с Изуку поговорить. Если бы сделал это раньше, то уже давно все могло бы быть вот так, как сейчас, верно? Но гребаный эмоциональный забор. А теперь еще и Круглолицая… Не будь Кацуки таким ебланом, неспособным извергать из себя что-то кроме ругани. То, может, этот пункт никогда и не появился бы?.. А то единственный раз, когда ему удалось на трезвую голову сказать Изуку что-то важное, по итогу привел к этому. Поразительный уровень долбоебизма. Но все-таки не настолько высокий, чтобы Кацуки теперь пытался как-нибудь отношения этих двоих испортить. Нет уж. У них с Изуку только-только начало все налаживаться, общение выходит все более гладким и свободным, так что он не собирается портить хрупкую конструкцию какими-то идиотскими… чувствами. Которые наверняка все разрушат. Это точно того не стоит. Тем более, что Изуку действительно счастлив с Круглолицей. Да, тускло, да, пытаясь довольствоваться малым, когда заслуживает космос, да, выстраивая новую жизнь теперь, когда лишился возможности реализовать свою настоящую мечту – но ведь счастлив, а Кацуки не уверен, что способен дать ему даже это. Так что собирается взять пример с этого нахального упрямца и наслаждаться тем, что у него есть сейчас. Особенно учитывая, что это уже так много. Но дело в том, что, хотя эти двое остаются сладкими до тошноты и милующимися друг с другом, Кацуки начинает улавливать между ними какое-то напряжение. Все чаще замечает на себе пристальные, изучающие взгляды Круглолицей. В них нет чего-то по-настоящему негативного, презрения или ненависти, но есть что-то грустное и понимающее. А это, на самом деле, напрягает только сильнее. С презрением и ненавистью ему как-то проще иметь дело, чего уж там. Его так и подмывает спросить у Изуку, все ли у них в порядке, но помимо того, что Кацуки не уверен, готов ли к ответу, который наверняка будет оптимистичным и убеждающим, что у них все просто охренительно – он также и не думает, что у него есть право на такие вопросы. Поэтому ему остается только наблюдать. Хмуриться. Запрещать себе как на что-то надеяться, так и, тем более, обдумывать планы мести Круглолицей, если она вдруг вздумает разбить сердце Изуку. Который такое бы уж точно не одобрил.

***

Так что Кацуки очень старательно не влезает в чужие отношения. Просто дружит дружбу.

***

Но проблема в том, что справляться с беспричудностью Изуку у него все еще получается хреново. Так что, наверное, ему не стоит так уж сильно удивляться, что в один из вечеров, которые они проводят вместе, удается особенно нелепо и эпично выставить себя тем еще… ебланом, в общем-то. Позже ему даже вспоминать об этом стыдно. Начинается все с того, что они просто идут вдвоем с Изуку вечером по улице, пустынной, мирной, не предвещающей никакой беды, ярко освещенной фонарями. Ничего особенного. Обычная рутинная картина. Если бы Кацуки был один – наверняка не случилось бы того, что случится дальше. Потому что тогда у него попросту не было бы причин для такой реакции. Скорее всего, сразу понял бы, что опасности никакой поблизости нет. Но проблема в том, что он не один. Он с Изуку. А рядом с ним инстинкты всегда выкручиваются на максимум и Кацуки в любой момент готов броситься его защищать. Так что, когда до ушей доносится какой-то посторонний звук… Это просто инстинкты, ладно? Он же про-герой, в конце концов! Ну и что из него за герой был бы, если бы тут же не среагировал, а?! Или, по крайней мере, именно так Кацуки убеждает самого себя позже в том, что его реакция была вполне обоснована… А реакция эта заключается в том, что прервав себя на полуслове, он тут же бросается к Изуку. Прикрывает его собой, задвигая себе за спину. Внимательно и настороженно оглядывает периметр, пытаясь выяснить, откуда донесся звук, и готовится взорвать любого готового напасть на них мудака – все, что угодно, лишь бы защитить… – Каччан, что… – пытается недоумевающий Изуку, прерывая поток его мыслей, но Кацуки взмахом руки призывает его к молчанию. Понимает, что звук доносился из ближайших кустов, готовится уже ебнуть взрывом… Когда из тех самых кустов вальяжно выпрыгивает кот. Окидывает его презрительным взглядом, одаряет осуждающим мявков, а затем разворачивается и уходит с таким видом, будто весь мир – его владения, а все окружающие – лишь подданные. Но этот конкретный подданный перед ним что-то как-то такое себе, так что даже внимания не стоит. На несколько секунд повисает непроницаемая тишина, не нарушаемая даже обычными звуками улицы. А затем она взрывается громогласным гоготом Изуку. Раздраженно зыркнув на него, Кацуки, который по определению не умеет смущаться и уж точно не смущен сейчас – это очевидно! – напоминает себе о том, что он все еще про-герой. А значит, ему нужно убедиться, что поблизости действительно нет никакой опасности и это был лишь дурацкий кот – поэтому отправляется к упомянутым кустам. Просто проверить. На всякий случай. Из-за чего Изуку принимается хохотать только еще громче – Заткнись, – ворчит Кацуки, проверяя периметр на предмет присутствия каких-нибудь посторонних подозрительных лиц, которых там, конечно, не оказывается. Но Изуку лишь продолжает угорать на ним, сквозь приступы смеха выдавливая из себя: – Не могу. Это… Уморительно. Ты бросился браво защищать меня… От кота… А теперь проверяешь, не притаились ли где-нибудь его кошачьи соратники… Это уморительно, Каччан! Ты мой герой! – вовсю заливается он, и хотя последняя фраза должна звучать насмешливо, на деле получается чуть не нежной, что в некотором роде делает совершенно беспомощным. Так что Кацуки, который всегда только рад его смеху, даже раздражение толково изображать не может. Убедившись, что никого действительно нет – уж лучше быть уморительным параноиком, чем облажаться и что-то упустить! – ему остается лишь вернуться и приняться ворчать: – Ага. Продолжай угорать надо мной. Я тебе это припомню. Но если попытаешься кому-то рассказать, тебе все равно не поверят. – Я вот уверен, что поверят! – гогочет Изуку, но в его веселье нет вообще ничего обидного, особенно, когда так ярко искрят глаза. – А еще приукрасят, сделают из этого легенду, будут передавать из уст в уста следующим поколениям… – Вот все думают, что ты такой хороший, а на самом деле ты ехидный мудак, – добродушно бурчит Кацуки, но отсмеявшийся наконец Изуку в ответ только широко улыбается. – Учился у лучшего в своем деле! – жизнерадостно провозглашает он, на что Кацуки вздергивает бровь. – Что ж. Мне очень льстит такое признание моих талантов с твоей стороны… – …вообще-то, и имел в виду Шото. Когда он в ударе, у него комментарии получаются просто искрометные, – еще шире и довольнее улыбается Изуку, этот наглец, и Кацуки, возможно, совсем немного, задыхается от возмущения. – Ах ты… – Ах я? – Бесишь меня до ужаса. – О! Благодарю за признание моих талантов, Каччан! – довольно провозглашает Изуку, чуть кланяясь с театральным, пафосным видом, пока Кацуки фыркает, сдерживая порыв рассмеяться. Не хватало еще, чтобы кое-кто здесь решил, что он тут какой-то невероятно уморительный! Даже если так оно и есть. Но очень быстро Изуку вдруг серьезнеет, бросает на Кацуки пристальный, какой-то слишком уж понимающий взгляд и вдруг атмосфера с веселой и непринужденной кардинально меняется, когда он тише произносит с грустной, мягкой улыбкой: – Кажется, мне нужно просто смириться с тем, что ты теперь постоянно будет бросаться защищать меня беспричудного даже от несуществующих опасностей, да, Каччан? Настроение Кацуки тут же омрачается, он морщится чуть виновато и бормочет: – Эм… Да… Прости за это, в общем… – пытается он неловко извиниться – хотя это все еще не по его части умение, но из-за Изуку, ради Изуку, готов даже на такое. Тем более, что действительно очень глупо себя сейчас повел. Но тот лишь отмахивается. – Нет, Каччан! Не надо извиняться! Я не для того это сказал! Конечно, не буду утверждать, что это немного… ну… не раздражает, когда со мной вот так носятся или так за меня трясутся… – Только немного? Я бы на твоем месте уже взорвал бы мне лицо, – ворчит Кацуки. А Изуку улыбается чуть шире. – Уверен, так и было бы. Но я… Думаю, понимаю, – тише признает он. – То есть, если бы поменялись местами, я бы вел себя наверняка похоже… – Ты бы точно не был настолько назойливым мудаком со своей защитой. – Возможно, и так. Но ты бы все равно бесился даже от намека на то, что я пытаюсь тебя от чего-нибудь обезопасить. А я все равно пытался бы, так что… Вероятно, мы бы с тобой постоянно на почве этого цапались, Каччан. – О, наверняка так и было бы. Хотя если бы я кому-то и мог простить попытки меня защищать, то это точно тебе. – Сказал бы ты это своей четырнадцатилетней версии, Каччан… – И этот мелкий пиздюк попытался бы взорвать мне лицо. – Я бы посмотрел на это. – И поржал бы, потому что ты на самом деле ехидный мудак. – Ты так хорошо меня знаешь, Каччан! Знаешь, как сильно я польщен? В какой именно момент этого наполовину шутливого, наполовину серьезного разговора они вдруг оказываются настолько близко, Кацуки не уверен. Просто вот он, как придурок, лазит по кустам, проверяя, не притаился ли кто-то – а вот уже стоит совсем рядом с Изуку, заглядывает в его сияющие, теплые глаза, согревается этой яркой улыбкой. Чувствует, как очень по-глупому, так, как взрослому парню и гребаному про-герою точно не приличествует, сбивается с ритма сердце. В этот момент ему кажется, что взгляд Изуку горит пусть не так резко и оглушительно, адреналиново-счастливо, как это случалось в то время, когда у него была сила Один за всех. Но очень, очень близко к тому. А этот блеск притягивает к себе, как магнитом. Минус к плюсу и все такое, где очевидно, кто из них какой полюс. С того вечера пьяных откровений прошло уже несколько недель и все это время Кацуки очень, очень пытался не быть странным. Пытался не пялиться на Изуку, а если не удавалось – тут же отводил взгляд, когда его за этим заставали. Удерживал между ними кое-какое расстояние, лишь бы вдруг не сорваться и не потянуться к нему, не зарыться пальцами в волосы, не обхватить за запястье, не привалиться плечом к плечу, не сделать порывисто какую-нибудь куда большую глупость, которая все разрушит. Вот такую глупость, к какой близок сейчас, например. Потому что взгляд против воли опускается на губы Изуку, которые все еще хранят тень его приглушившейся улыбки и его еще недавно оглашавшего улицу смеха, а язык сам собой проходится по собственным. Так сильно хочется податься вперед и все-таки попробовать на вкус, узнать, каково это, хотя бы один раз, пусть даже это потом его разрушит. Потому что хотя бы знание у него уже. Никто. Не отнимает. Сейчас удерживаться даже сложнее, чем в тот день, когда был пьян, потому что на какую-то секунду Кацуки даже почти, почти уверен, что в сияющих зеленью глазищах Изуку мелькает схожее желание, когда и он ответно смотрит на губы... Но затем вдруг ошарашенно моргает и резко отшатывается. Отводит старательно взгляд, пока щеки заливает румянцем, и принимается бухтеть себе под нос: – Э-э-э… В общем, было здорово, Каччан! Особенно часть со злодейским котом. Но я… Это… Пойду уже, наверное. Завтра рано вставать и все такое… Обещаю, со мной ничего не случится! Я в состоянии отпугнуть от себя всех местных котов! В общем, увидимся, Каччан! После чего Изуку разворачивается и уносится оттуда раньше, чем все еще оглушенный разрушенным моментом Кацуки успевает происходящее осознать. Вот же раздражающий задрот, а! Часть его так и подмывает на порыве накатившего разочарования за этим неприкрыто сбегающим от него нахальным упрямцем погнаться… Но он сдерживается от этого. Есть немалая вероятность, что ответное желание ему только померещилось, а Изуку просто заметил, что Кацуки чуть, чуть не сделал – и попытался таким образом как мог тактично замять момент. Еще приходится напомнить себе, что он вполне в состоянии успешно добраться до дома, так что не нужно настолько его опекать и преследовать, чтобы убедиться. Все будет в порядке. Вот это уж точно было бы стремно и никакими благими намерениями не оправдалось бы.

***

Так что остается только смотреть вслед и надеяться, что случившее сейчас ничего не испортит. Досадовать на себя за то, что чуть вот так не ворвался.

***

К счастью, это и впрямь ничего не портит, но делает несколько… Странным. Одновременно и в плохом, и в хорошем смысле, каким-то невообразимым образом. Потому что этот случай становится словно катализатором и после него такого рода моменты начинают происходить опять. И снова. И еще раз. Повторяться, повторяться и повторяться. Когда они вдруг зависают, друг на друга глядя. Когда воздух, кажется, начинает уплотняться, наливается чем-то выжидающим и статичным, сбоящим электрическими разрядами между ними. Когда их начинает притягивать с той самой силой огромного магнита. Которому невозможно. Не хочется. Сопротивляться. Но каждый раз такие моменты обрываются – их обрывает Изуку, когда уходит, сбегает, придумывает разного рода отмазки. А Кацуки никогда его не останавливает. Все-таки, тот продолжает встречаться с Круглолицей, а он точно никогда не стал бы подталкивать этого правильного благородного задрота к чему-то вроде измены. Да и, хотя ему все сильнее кажется, что притяжение вполне взаимное – все еще остается вероятность, что только кажется. Поэтому Кацуки ничего с этим не делает. Дружит дальше дружбу. Запрещает себе на большее надеяться. Притворяется, будто не замечает, как напряжение между Изуку и Круглолицей все усиливается и явно не в положительном смысле. Хороший друг точно не будет радоваться чему-то такому, верно? Верно.

***

Так что Кацуки не радуется. Очень и очень старательно не радуется.

***

Но потом случается это. Всемогущий, который оглушает новостью – тот проект, затеянный для Изуку им и всем классом наконец сработал. Оправдал себя. Действительно получилось. Получилось, черт возьми. Все это время, недели и месяцы, Кацуки запрещал себе надеяться, пытался даже думать в таком направлении поменьше, но теперь, когда Всемогущий отправляется рассказать новости Изуку, ему сложно себя от этого удержать. Да, тогда, по пьяни, все-таки спросил, хотел бы тот вновь стать героем, если бы выдался такой шанс, и ответ был вполне ожидаемым… Но он может передумать. Он может решить, что это того не стоит, когда получит реальный шанс. Он может прийти к выводу, что лучше ему оставаться беспричудным, и это нормально. Правда. Кацуки в порядке с таким решением. Да, ему очень хочется вновь стремиться к вершинам с Изуку бок о бок, наконец знать точно, что тот может по-настоящему за себя постоять и вновь стремиться к своей настоящей мечте, быть действительно счастливым. Опять стоять с ним на равных и в геройском смысле в придачу ко всем остальным. Но, что самое важное. Нет в этом мире такого человека, который сильнее заслуживал бы причуду и возможность быть героем, чем Изуку. Это факт. Данность. Вот только, если сам он выберет другой путь – это нормально. Единственное, на что Кацуки тогда надеется – что его из этого пути не вычеркнут. Тем не менее, он все-таки ожидает решения с нервозностью, которую ему не очень-то успешно удается преодолевать… Вообще преодолевать не удается. Ему так и хочется написать Изуку. Позвонить. Прийти к нему. Спросить. Наконец узнать ответ. Но Кацуки сдерживает себя. Ему, наверное, нужно время. Чтобы обдумать, решить все для себя. Вообще осознать тот факт, что у него вновь появился такой шанс. Нельзя вмешиваться в этот процесс. Нельзя.

***

Нельзя, черт возьми!

***

Когда в дверь доносится звонок, Кацуки идет открывать чисто механически, все еще слишком погруженный в свои мысли, едва ли толком осознавая, что делает, так что оказывается несколько дезориентирован, когда на него сходу бросается вихрь из зеленых волос, восторга, счастья, соплей и слюней. Он подхватывает этот вихрь чисто инстинктивно, прижимая его к себе, пока Изуку заливает футболку в районе его плеча солью и лихорадочно частит: – Спасибо. Спасибо, Каччан. Спасибо. Первый порыв Кацуки – сказать, что здесь не за что благодарить. Что на самом деле большая часть заслуги – за Всемогущим. Что у самого него были во много очень эгоистичные мотивы. Включая и тот, где он хочет вновь увидеть Изуку по-настоящему счастливым. Полюбоваться тем самым блеском в его глазах. Но это все можно будет сказать потом. А сейчас его интересует лишь самое главное. – Я так понимаю, ты согласился? – хрипло спрашивает Кацуки, надеясь, что за своим грохочущим сердечным ритмом сможет расслышать ответ. Хотя реакция Изуку во многом говорит сама за себя, но ему нужно это. Подтверждение. Абсолютная уверенность, а не догадки и предположения. Оторвавшись от него, но все еще не выпуская из своей хватки, тот смотрит сияющими, радостными, полными соли и лучистого глазами, когда счастливо отвечает: – Конечно, Каччан. Разве мог быть другой вариант? На этот раз Кацуки все-таки разрешает себе рассмеяться, по-настоящему счастливо и открыто.

***

Забавно. Все это время он думал о том, чтобы вернуть настоящее счастье Изуку – но совсем упустил из виду то, что в его счастье обретет и собственное. Хотя очевидно ведь.

***

Стоит ли удивляться, что вернувшийся в строй про-герой Деку сходу занимает четвертое место в общем рейтинге? Вот Кацуки не удивлен совершенно. А если чему немного и удивлен – то только тому, что ему не удается сходу пробраться на первое место, но он уверен, что это лишь вопрос времени и очень скоро справедливость восторжествует. По-настоящему удивляет скорее другое. То, что он сам следом за Изуку взлетает в геройском рейтинге с пятнадцатого сразу на пятое место. Оказываясь аккурат за ним. Вновь глядя в ту самую спину, на расстоянии считанных дюймов, что совсем не бесит, а очень наоборот – приводит в восторг. Его возвращение вызывает такой прилив адреналина, азарта, жажды покорять вновь покорять новые вершины – вместе, всегда вместе – что это не стоит Кацуки совсем никаких усилий. Конечно, он немного в ужасе. Потому что теперь Изуку будет на постоянной основе рисковать собой… Но разве он не делал этого, будучи беспричудным? Сколько раз приходилось становится свидетелем того, как этот жертвенный задрот бросался кого-нибудь спасать, наплевав на свою беспричудность? Зато теперь у него есть реальная сила для воплощения своей мечты.

***

Разве это не самое главное?

***

Когда они, после очередной погони за злодеем, переполненные адреналином, останавливаются вдвоем на крыше, глядя на ночное небо – Кацуки не пытается останавливать себя от того, что завороженно пялится на Изуку. Просто невозможно не пялиться. Потому что – вот оно. Тот самый блеск, по которому так сильно скучал. Оставленный там, на первом их курсе в ЮА, а теперь вновь вернувшийся, чтобы засиять еще ярче прежнего. Все-таки, сердце героя ничем не вытравить Только вновь ступив на этот путь Изуку может быть счастлив по-настоящему. Так очевидно счастлив прямо сейчас. Ну а Кацуки в этом случае может уверенно сказать, что и впрямь счастлив его счастьем. У него наконец вновь появился стимул двигаться вперед и становится лучше, потому что опять есть тот, кто не позволяет ему ни на секунду расслабиться в этом, геройском поприще. С кем хочется вершину разделить. – Знаешь, каччан, – вдруг заговаривает Изуку, все еще глядя куда-то в небо. – Мы с Очако сегодня расстались. При этом он звучит так беззаботно, расслабленно, будто рассказывает о чем-то обиденном и рутинном, что Кацуки даже не сразу улавливает смысл его слов. Ему требуется для этого несколько секунд, а когда до него доходит… На самом деле, он думал, что такие неожиданные и приятные новости должны его порадовать. Заставить ликовать. Но вместо этого ощущает, как беспокойство зажимает нутро, и ощетинивается. – Одно твое слово – и ее никто больше никогда не увидит, – припечатывает жестко Кацуки и даже не особенно шутит. Знает, что Изуку никогда на такое не согласится. Но определенно без сомнений на это ради него пошел бы. А тот лишь смеется и наконец все-таки оборачивается к нему с улыбкой и искрящимися глазами, качая головой. – Не стоит. На самом деле, она все правильно сделала. Привела очень… Весомые доводы, почему так для нас будет лучше. В этой истории мудак – я, Каччан. А ей, очевидно, надоело слушать, как я продолжаю восхищаться кое-кем другим, и она права. Конечно, мне нравится Очако. Она добрая, милая и сильная, заслуживает только лучшего. А я… Не могу ей это дать. Недостаточно того, что она мне просто нравится, понимаешь? Очако достойна большего. Кого-то, для кого будет целым миром, и это не я. О. Вот оно что. Что ж, тогда, возможно, убийство все-таки отменяется. Не то чтобы Кацуки всерьез об убийстве задумывался, конечно... Хм. Неважно. Но его внимание цепляется за кое-что важное, одну крайне существенную деталь. Так что он сипло переспрашивает, ощущая, как сердечный ритм сбивается в ебени и не зная, значит ли эта деталь для него что-то хорошее или плохое: – Ей приходилось слушать твои восторги кем-то еще? – О, да, – смеется в ответ Изуку. – Я даже не замечал, пока она мне не сказала. Думаю, у нее было право как минимум врезать мне, но вместо этого мы просто расстались друзьями, и мне немного грустно, конечно, но во многом это облегчение. Потому что я… Что ж. Я думал, у меня нет ни одного шанса, понимаешь, Каччан? Потому даже не рассматривал такой вариант. Его широкая улыбка становится приглушеннее и грустнее, а взгляд пристальнее, когда склоняет голову набок, продолжая: – У нас с ним все очень сложно. История от друзей к врагам к соперникам и снова к друзьям с целой уймой всяческих «но» в ней. То, что мы с ним вообще вновь может быть друзьями, я уже считаю огромным успехом. Но… Ты знаешь, ты знаешь, что Очако может быть очень убедительной? Она обратила мое внимание на целую уйму важных вещей, которых не замечал я. Например на то, что он беспокоится обо мне так, как ни о ком больше. Что боится меня потерять едва не до приступов паники, хотя это совсем ему не свойственно. Что пытается совершенствоваться, открывая и демонстрируя лучшие черты в себе вместо худших, и искупать вину передо мной за прошлое, хотя я никогда его об этом не просил и давно уже просил. На то, что он смотрит на меня, как не смотрит ни на кого другого. Что мягче со мной, чем с кем-либо еще в принципе. Что, похоже, ему не очень-то нравились наши с ней отношения и, когда мы были вместе, он то и дело сверлил Очако раздраженным взглядом. Когда Изуку скользит к нему чуть ближе, завороженно смотрящий на него и слушающий Кацуки ощущает себя так, будто вот-вот на него должно рухнуть небо. Потому что все идет слишком уж хорошо, чтобы быть правдой. – К этому я, переосмысливший все, что она сказала, добавил и собственные наблюдения, – мягче и тише, уязвимее продолжает Изуку. – Наверное, то, что он спасает меня от злодеев-котов, застрял на пятнадцатом месте в рейтинге, пока я выпал из героики – но моментально поднялся до пятого, стоило мне вернуться, называет себя моим Каччаном… Что ж. Возможно, все это также что-то значит и у меня все-таки есть шанс. Как считаешь, Каччан? – спрашивает он с теплом в глазах и теплое улыбкой, но что-то напряженное, нервозное, все более и более уязвимое в нем все-таки отчетливо улавливается. В это время Кацуки пытается вообще лишний раз не шевелиться, чтобы ничего из этой речи не упустить. Пытаясь понять, какова вероятность, что существует еще один долбоеб, которому подходят все эти характеристики, которые Изуку сейчас озвучил… Но потом тот говорит про его Каччана. И. Что ж. Теперь уже для сомнений места не остается. Замершее дыхание вырывается хрипом. Вдох-выдох. Выдох-вдох. Дышать. Дышать. Дышать. Как дышать-то, напомните, а? С каких пор это так сложно-то?! Даже в самых смелых своих гребаных мечтах он на такое не рассчитывал, но, видя, как напряжение и неуверенность Изуку продолжают нарастать, он все-таки заставляет себя кое-как вспомнить функционал дыхания, чтобы наконец прохрипеть: – Долго же до тебя доходило, Изуку. – И правда, – криво улыбается тот в смеси искренности и напряжения. – Но я действительно никогда даже не предполагал, что для тебя это могу быть я, Каччан. – Будто это вообще мог бы быть кто-то другой, Изуку, – тут же отвечает Кацуки, недоверчиво качая головой, потому что все ведь так очевидно. – Ты, жертвенный, раздражающий задрот, которым я восхищающий и который единственный способен подтолкнуть меня к тому, чтобы быть лучше. На самом деле, Кацуки мог бы сказать намного, намного больше. Толкнуть речь куда длиннее той, которую сейчас озвучил Изуку, и рассказать все о причинах своего восхищения им. Сейчас ощущает себя так, словно вполне способен на это – или вообще способен на все, что угодно – и без повышенного уровня промилле в крови. Полностью осознанно. На трезвую голову. Немного захлебнуться словами восторга, наконец их произнося. Но есть вероятность, что для этого им не хватило бы и остатка ночи. Да и одновременно с этим не в состоянии сейчас Кацуки настолько связные и длинные речи толкать, когда у него все нутро скручивает от опасливой, разгорающейся надежды, и слишком нужно получить подтверждение ей, а не тратиться на слова. – Я хочу сейчас кое-что сделать, Каччан. Но есть вероятность, что в ответ ты захочешь мне взорвать лицо, – сипло выдыхает Изуку, но Кацуки качает головой. – Со мной тебе буквально разрешено все, что захочешь. Можешь меня сейчас с этой крыши сбросить, а я почту это за честь, – хмыкает он, на самом деле вполне серьезен и именно это имеет в виду, что Изуку явно уловил и недоверчиво качает головой. – Все-таки ты немного чокнутый, Каччан. – Под стать чокнутому тебе, задрот. – Не поспоришь, – шире улыбается Изуку, а затем скользит ближе, ближе и ближе, пока наконец не оказывается совсем рядом. Пока наконец, еще раз немного напряженно заглянув в глаза Кацуки, будто пытаясь в чем-то убедиться, не сокращает расстояние между ними, очень медленно. Так, словно оставляет возможность отстраниться… Чего он, конечно же, делать не собирается. Сам подаваясь навстречу. У поцелуев Изуку – вкус ночи, звездного неба, космоса, если это имеет хоть какой-то смысл. Вкус адреналина, восторга и вершины, куда Кацуки прицельно забрасывает. Главное, что ощущается охренительно. Когда они отрываются друг от друга, немного запыхавшиеся, глаза напротив сияют намного ярче и счастливее, чем Кацуки видел когда-либо прежде, даже в тот их первый год в ЮА. Сверкают так мощно, что кажется, осветить ими можно целый мир. До чего же заворачивающее зрелище. Распаляющее его хрупкую надежду в пропитывающий до костей свет ответного счастья. – Извини, что тебе пришлось меня подождать, Каччан, – сипит мягко Изуку, но Кацуки качает головой, выдыхая на это: – Извини, что я еблан, который хреново умеет изъясняться словами. А тебя я ждал бы вечность, Изуку. Они смотрит друг на друга там, под звездным небом. А наконец позволяющий себе по-настоящему заблудиться в ярких, сверкающих счастьем глазах Кацуки ощущает себя куда лучше, чем если бы оказался на первом месте геройского рейтинга. По-настоящему на вершине всего гребаного мира. Наконец все так, как быть должно.