На двоих

Гран-При США, 2025. Остин. Спринт. Жара в Техасе была невыносимой. Пилоты заняли свои места на стартовой решетке — Ландо на второй, Оскар на третьей позиции. Пять красных огней погасли. Стартовый хаос. Фернандо Алонсо на «Астон Мартин», стартовавший пятым, рванул влево, пытаясь отжать позицию у Нико Хюлькенберга на «Заубер». Халат, чтобы избежать столкновения, резко взял правее. И оказался прямо на траектории Оскара Пиастри. Удар был жестоким и неизбежным. Переднее крыло «Заубер» пришлось точно в боковой понтон «Макларен» Оскара. От удара машину австралийца резко повело поперек трека. Он стал неуправляемым снарядом. Ландо увидел в боковых зеркалах лишь мелькнувшую оранжевую тень, несущуюся прямо на него. Он попытался увернуться, но было поздно. Раздался оглушительный, сокрушающий грохот. Оскар, выброшенный ударом Хюлькенберга, на полной скорости врезался в бок Ландо. Два оранжевых болида, сплетенные в неестественном металлическом объятии, понеслись к барьеру, оставляя за собой шлейф обломков карбона и дыма. Они ударились о ограждение одновременно, с одинаковой силой, и замерли — две искореженные машины, похоронившие под собой все очки, все амбиции и последние призраки чего-то общего. В радиопереговорах «Макларен» воцарилась мертвая тишина, которую первым нарушил придушенный возглас инженера Ландо: — Ландо?.. Оскар?.. Отзовитесь!

***

Оранжевые стояли рядом перед камерами, два призрака в одинаковых комбинезонах. Никаких видимых травм, только одинаково пустые, отстраненные взгляды. Ведущий пытался вытянуть из них хоть что-то. — Парни, ужасный инцидент. Как вы себя чувствуете? — Машины повреждены, гонка окончена, — ровным, безжизненным тоном ответил Оскар. — Команда проделала большую работу. Жаль, что так вышло, но это лишь спринт. Увидим, что будет завтра. — Ландо, ваши комментарии? Это твой третий сход в сезоне. Ландо смотрел куда-то вдаль, за камеры. — Да. Сложный день. Будем анализировать данные и готовиться к основной гонке. Они отвечали как запрограммированные андроиды. Ни единого намека на взаимные упреки. Но напряжение между ними было настолько плотным, что его можно было потрогать. Они не смотрели друг на друга, их тела были развернуты в разные стороны, будто между ними стояла невидимая стена.

***

Оскар услышал, как дверь его номера резко открылась без стука. На пороге стоял Ландо. Его сдержанность испарилась, лицо было искажено гримасой ярости. — Ну что, доволен? — его голос был низким и хриплым. Оскар не обернулся, продолжая складывать футболку. — Закрой дверь с той стороны. — Я сказал, ты доволен? — Ландо шагнул в номер, захлопнув дверь. — Твой план сработал на отлично. Ни мне, ни тебе. Это твой ящик Пандоры? Оскар медленно повернулся. — У меня не было никакого плана, ты же видел телеметрию. Хюлькенберг меня вынес. — ВЕРЮ Я ТЕБЕ, КАК ЖЕ! — Ландо взорвался, его крик оглушил тишину номера. — Ты с самого Сингапура искал повод! Ты ждал момента, чтобы воткнуть мне нож в спину! Ты ничем не лучше! — Я ЛУЧШЕ! — Оскар тоже закричал, срываясь с места и подходя вплотную. — Я не тараню тебя в первом повороте, как последний подонок! Я не ползаю ночами под дверью, как щенок, а наутро строит из себя железного дровосека! Ты — лицемерная, жалкая тряпка, Ландо! — ЖАЛКИЙ? — Ландо с силой толкнул Оскара в грудь, отбрасывая его к стене. — Я ЖАЛКИЙ? А кто три месяца ходил и делал вид, что ему плевать, а сам считал каждое мое очко? Кто мстил мне в каждой гонке за то, что я посмел с ним соревноваться? ТЫ! Ты невыносимый, самовлюбленный ублюдок, который не может вынести, что он не единственная звезда в этой команде! Оскар рванулся с места и с размаху ударил Ландо кулаком в челюсть. Тот отшатнулся, задев торшер, который с грохотом рухнул на пол. — ЗВЕЗДА? — Оскар налетел на него снова, его голос сорвался на визг. — ТЫ СЧИТАЕШЬ СЕБЯ ЗВЕЗДОЙ? Ты — испорченный ребенок, которого мучают кошмары, и он срывает их на всех вокруг! Ебучий клоун, который не может даже со своими снами разобраться! Ты сломался, Норрис! Еще в том Сильверстоуне! И вместо того чтобы собраться, ты решил сломать и меня! Ландо, не помня себя от ярости, ответил ударом в живот. Они сцепились в настоящей драке, неуклюже, с матами и хрипами, валяясь на полу среди разбросанных вещей. Они били друг друга не как спортсмены, а как два заклятых врага, выплескивая месяцы накопленной ненависти, обиды и разочарования. Оскар оказался сильнее. Он прижал Ландо к полу, его колено впивалось тому в грудь. — Знаешь, в чем разница между нами? — Оскар тяжело дышал, его губа была разбита. — Я принимаю удары. А ты — нет. Ты ломаешься. И сегодня... сегодня ты сломал нас окончательно. Он поднялся, отступил, глядя на Ландо, который лежал на полу, всхлипывая от ярости и унижения. — Гонка окончена, Ландо, — тихо сказал Оскар, вытирая кровь с лица. — Для нас обоих. Ландо лежал на полу, глядя в потолок. В ушах звенело, по лицу растекалась горячая кровь из разбитой губы. Каждая мышца горела, но физическая боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Слова Оскара висели в воздухе, как ядовитый туман. «Ты сломал нас окончательно». — Жалкое зрелище, — произнес Оскар, и его голос был ровным и безразличным, будто он комментировал погоду. Ландо замер, его дыхание прервалось. Он поднял голову, и в его глазах, помимо ярости, вспыхнула животная боль от этого тона. — И это тот, кто хочет быть чемпионом мира? — Оскар усмехнулся, коротко и беззвучно. — Тот, кто ночью ползает по полу, а днем пытается вышибить меня с трассы? Смешно. Ты смешон, Норрис. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился, бросив последний взгляд на разрушенный номер и сгорбленную фигуру в центре этого хаоса. — Знаешь, я ошибался, думая, что мы воюем. Война предполагает двух противников. А здесь... — он сделал небольшую паузу, добивая его. — Здесь я просто наблюдаю, как ты сам себя уничтожаешь. И знаешь что? Мне это даже нравится. На этот раз он ушел по-настоящему, оставив Ландо в полном одиночестве с эхом своих слов. Ландо было жаль Оскара, несмотря на все его выпады. Даже эта авария стала лишь очередным поводом для разговора. Может, не самого конструктивного и спокойного, но зато Пиастри на него смотрел. Уже хоть что-то, а не глубокое молчание.

***

Основная гонка в Остине прошла для «Макларен» безрезультатно. Ферстаппен одержал победу, ехав всю гонку далеко впереди в гордом одиночестве. Ландо второй, Оскар — четвертый.

***

Поздним вечером, когда команда разбирала неудачный уик-энд, Оскар пропал. Тупо испарился. Оскар не ответил ни на один звонок. Он сидел в каком-то пафосном баре, в полной темноте, если не считать тусклую неоновую вывеску над стойкой. Первый час он просто смотрел на стену, пытаясь заставить онемевший мозг работать. Потом пошла текила. Без соли, без лайма. Прямо из горла. Одна стопка за другой. Он не пытался напиться, он пытался сжечь — ту холодную, мертвенную ярость, что сковала его изнутри после драки. Но алкоголь лишь раздул пламя. Он не помнил, как добрался до отеля, как поднялся на лифте. Он просто оказался перед дверью номера Ландо. Его кулак обрушился на дерево с такой силой, что дверь затрещала. Ландо, уже лежавший в постели, резко сел. Сердце заколотилось от резкого звука. Он осторожно открыл дверь. — Какого... Но тут же отбросило внутрь номера. Оскар ввалился внутрь, как ураган из алкоголя и черной ярости. От него несло перегаром и потом, глаза были остекленевшими, дикими. — Ну что, ублюдок, — голос Оскара был низким, хриплым. — Доволен? Получил свою долю внимания? Ландо, потирая плечо, выпрямился, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Оскар? Ты пьян. Иди проспись. — О, я трезвею с каждой секундой, — Оскар шагнул вперед, входя в личное пространство сокомандника. — И вижу все очень четко. Вижу тебя. Ландо отступил на шаг, нервно проводя рукой по волосам. — Видишь что? Какую-то хрень, которую ты сам себе придумал? Идиот, ты вообще в себе? — В себе? — Оскар издал короткий, беззвучный смешок. — Я пытаюсь вырвать тебя! Ты повсюду! В моей машине, в моих данных, в моей голове! И ты меня бесишь. — Что ты несешь? — Ландо смотрел на него с растущим недоумением и тревогой. Это было страшнее привычной злости. — Убирайся отсюда. Решай свои проблемы где-то еще. Можешь к Стелле сходить. — Мои проблемы, — Оскар снова приблизился, его взгляд был гипнотизирующим, — носят твое имя, Норрис. И сегодня мы поставим точку. Ландо выставил ладони перед собой, увидев, что Оскар начал подходить еще ближе. Они уперлись его грудь, пытаясь отодвинуть. — Какую точку? О чем ты, черт возьми, говоришь? Прекрати эту хуйню! Но Оскар был неумолим. Он резко вцепился пальцами в его подбородок, заставляя того смотреть на себя. — Оскар...? — Ты все время кричишь, чтобы тебя заметили. Чтобы я тебя заметил. Что ж, поздравляю. Ты добился своего. И прежде чем Ландо успел что-то понять, Оскар поцеловал его. Это мало было похоже на поцелуй. Скорее на нападение. Жестокий, властный акт, полный ярости и отчаяния. Ландо застыл в оцепенении, его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Он не сопротивлялся, не отвечал — он просто не понимал, что происходит, зачем он это делает, это какая-то больная шутка, месть? Его руки бессильно повисли вдоль тела. Он чувствовал вкус крови — чьей-то, возможно, его собственной — и запах алкоголя, и все это было так чудовищно нелепо и неправильно, что не поддавалось осмыслению. Оскар оторвался, тяжело дыша. Его губы были влажными, глаза — дикими и расфокусированными. Он смотрел на Ландо, который стоял, прислонившись к стене, с выражением полного, абсолютного недоумения на лице. — Что... что это было, Оскар? — голос Ландо дрогнул. Он не злился. Он был сбит с толку. — Зачем ты это сделал? Вместо ответа Оскар снова набросился на него. На этот раз его поцелуй был еще более отчаянным, почти животным. В нем не было ни нежности, ни желания — только яростная попытка что-то доказать, стереть, уничтожить. Он впился пальцами в волосы Ландо, притягивая его ближе, не оставляя ни сантиметра пространства. Ландо попытался оттолкнуть его. — Оскар, прекрати! Ты не в себе! — выдохнул он, когда Оскар на секунду отстранился. Но после только глубже проник в его рот. Движения становились все более грубыми и требовательными. Ландо издал едва уловимый стон. Оскар оторвался, тяжело дыша. Теперь они стояли касаясь лбами. — Ты хотел, чтобы я сломался. — прошипел он, его голос был хриплым от выпивки и эмоций. — У тебя получилось. Доволен? — Да не хотел я этого, черт возьми! — Ландо попытался вырваться, но Оскар был сильнее в своей пьяной ярости. — ВРЕШЬ! — Оскар вцепился ему в плечи, тряся его. — Ты хотел этого с самого начала! Он снова прижался губами к его губам, но на этот раз это было нечто иное — не атака, а отчаянная, безнадежная попытка найти в этом хаосе хоть какую-то точку опоры. Его руки дрожали, когда он схватил Ландо за запястья и прижал их к стене над его головой. Ландо перестал сопротивляться. Он закрыл глаза и просто позволил этому произойти, чувствуя такую же потерянность, ярость, пустоту, как в субботу на спринте. Оскар, почувствовав, что сопротивление иссякло, замер. Его дыхание выравнивалось. Он все еще держал Ландо прижатым к стене, но его хватка ослабла. И в этот момент Ландо вырвал руку и со всей силы дал ему пощечину. Звук удара оглушительно громко прозвучал в тишине номера. Оскар замер, отшатнувшись. Его голова была повернута от силы удара, на щеке проступал красный след. Он медленно повернул голову и уставился на Ландо. Но в его глазах не было гнева. Было пустое, шокированное понимание. Как будто этот удар вернул его в реальность. Оскар медленно поднял руку и прикоснулся пальцами к покрасневшей щеке. Он смотрел на Ландо, и в его взгляде читалось что-то похожее на стыд. И смутное, пьяное осознание того, что он только что перешел грань, которую нельзя было переходить. Австралиец молча, не сводя с Норриса глаз, отступил к двери. Он не извинился. Не сказал ни слова. Просто развернулся и вышел, на этот раз тихо прикрыв за собой дверь. Ландо стоял, все еще чувствуя жгучую боль в ладони. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь, а затем на свою дрожащую руку. Пощечина была не актом мести. Она была необходимостью. Последней попыткой очертить границу, которую Оскар в своем пьяном отчаянии пытался стереть. Но вместо облегчения Ландо чувствовал только леденящую пустоту. Они достигли нового дна. И на этот раз они не просто кричали и дрались. Они прикоснулись к чему-то такому темному и безнадежному, после чего уже не могло быть пути назад. Только тишина. И тяжелое, давящее одиночество, которое было страшнее любой ненависти.