На двоих

Неделя после Остина. Монако. Перерыв в календаре оказался не спасением, а пыткой. Казалось бы, семь дней без гонок, без команды, без отвлекающих факторов. Но по итогу это были семь дней на переосмысление той ночи в отеле. И Ландо думал. Он перебирал в памяти каждый момент той ночи, пытаясь найти в действиях Оскара хоть какой-то смысл, кроме пьяного безумия. Он сидел на балконе своей виллы в Монако, глядя на залив. Этот пьяный, отчаянный поцелуй был не попыткой примирения. Это был акт агрессии, еще более изощренный, чем их драка. Оскар не просто напал на него — он нарушил последнюю границу, пытаясь сломать его изнутри. Он взял телефон. Набрал сообщение. Стер. Набрал снова.

lando

«Приходи. Сегодня. В 20:00. Нам нужно закончить то, что ты начал»

Ответ пришел почти мгновенно, как будто Оскар тоже сидел с телефоном в руках. OscarPiastri «Я ничего не начинал»

lando

«Врешь. Ты знаешь, о чем я. Приходи. Или ты боишься трезвым посмотреть в глаза тому, что сделал?»

Вызов был брошен. Ядовитый и недвусмысленный. Ровно в восемь в дверь позвонили. Ландо открыл. Оскар стоял на пороге. Трезвый. Холодный. Его взгляд был таким же острым и отстраненным, как и всегда. — Ну? — произнес он, не переступая порог. — Что мы должны «закончить»? Ландо отошел, пропуская его внутрь. — Игру, в которую ты играешь. Оскар вошел, оглядев гостиную с видом скучающего гостя. — Я не играю в игры, Ландо. В отличие от тебя. — Нет? — Ландо зашел ему за спину, его голос прозвучал тихо и опасно близко. — А что тогда было в Остине? Спиритический сеанс? Или ты просто нашел новый способ вывести меня из себя? Оскар медленно повернулся к нему. Его лицо было невозмутимым, но в глазах вспыхнул знакомый огонек. — Да блять, я был пьяный! И ты получил по заслугам. Ты же сам этого хотел — чтобы я сорвался. Чтобы я опустился до твоего уровня. Что, не понравилось, когда это случилось на самом деле? — Мне не понравилось, что ты решил, что можешь ко мне прикасаться! — Ландо шагнул вперед, его грудь почти касалась груди Оскара. — Ты думаешь, один пьяный выпад дает тебе право на... на что? На что ты вообще рассчитывал? Оскар не отступил. Его губы тронула едва заметная усмешка. — А что, тебе понравилось? Ты ведь не оттолкнул меня сразу. Было любопытно? Хотелось посмотреть, как далеко зайдет твой «идеальный» напарник? Ландо покраснел. Это было ниже пояса. И это сработало. Британец, не помня себя от ярости, схватил Оскара за воротник рубашки и прижал к стене. — Заткнись! Ты ничего обо не знаешь! — Я знаю, что ты до сих пор не можешь это забыть! — Оскар вырвался из его хватки, его собственное спокойствие наконец треснуло. — Я знаю, что это свело тебя с ума! Потому что это не вписывается в твою простую, удобную картинку, где я — холодный ублюдок, а ты — несчастная жертва! Реальность оказалась сложнее, да? Ландо резко рассмеялся — сухим, беззвучным смехом, полным презрения. — Сложнее? Ты называешь это «сложностью»? — он отступил на шаг, его взгляд скользнул по Оскару с ног до головы. — Это просто жалко. Как и всё, что ты пытаешься делать, когда теряешь контроль. Оскар не ответил. Вместо этого он медленно, почти небрежно провел рукой по волосам. — Ты прав, — тихо сказал Оскар. Его голос был странно спокоен. — Я потерял контроль. Но не тогда, в Остине, — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Я потерял его гораздо раньше. В тот момент, когда понял, что единственное, что заставляет меня по-настоящему чувствовать себя живым после всех этих лет — это наша война. И то, как сильно я тебя ненавижу. — Что ты несешь? — пробормотал он, но уверенность в его голосе пошатнулась. Оскар шагнул вперед, и на его лице не было ни злобы, ни вызова. Была лишь усталая, страшная откровенность. — Я ненавижу тебя за каждый твой вздох, Ландо. Но когда тебя нет рядом, мир становится... серым. Безвкусным. И я ловлю себя на том, что ищу тебя в зеркалах заднего вида даже на пустой трассе. Он был так близко, что Ландо чувствовал тепло его тела. — Ты спрашиваешь, что это было в Остине? — Оскар медленно поднял руку, но не для удара. Он просто коснулся кончиками пальцев щеки Ландо. — Это была попытка заставить тебя увидеть. Не твоего соперника, а человека, которого ты свел с ума. И который не знает, что он с этим делает. Ландо не отстранился. Его сердце бешено колотилось, но уже не от ярости. От чего-то другого, более старого и более опасного. — Ты спятил, — прошептал он, но в его голосе не было прежней убежденности. — Да, — согласился Оскар, и его губы тронула горькая улыбка. — И ты единственный, кто может это понять. Потому что мы с тобой мы всегда шли к этому. С самого начала. К понимаю. Его пальцы скользнули в кудри Ландо, и Оскар поцеловал его не так, как в Остине — не с яростью и отчаянием, а с медленной, почти невыносимой интенсивностью. Это был поцелуй-исследование. Он двигал губами, заставляя Ландо чувствовать каждый миллиметр их соприкосновения — влажное тепло, легкое давление, едва уловимый вкус кофе и чего-то неуловимого, что было чисто Оскаром. Его язык скользнул вдоль линии губ Ландо, не требуя, а предлагая, и Ландо с подавленным стоном открыл рот, позволив ему войти. Затем губы Оскара оставили его, и Ландо едва не пошатнулся от внезапной потери контакта. Но Оскар не отпустил его. Его губы, горячие и влажные, прижались к чувствительной коже под его ухом. Ландо вздрогнул, когда Оскар оставил там медленный, открытый поцелуй. Потом другой, чуть ниже, по линии челюсти. Его дыхание стало прерывистым, когда Оскар спустился к шее. Оскар не просто целовал его. Он изучал. Его губы, горячие и влажные, прижались к точке сразу под мочкой уха — тому месту, которое заставляло Ландо непроизвольно вздрагивать. Он не двигался секунду, просто дышал, и Ландо чувствовал, как по его коже бегут мурашки. Затем он начал двигаться. Медленно, мучительно медленно. Каждый сантиметр кожи шеи получал его безмолвное внимание. Это не были жадные, поспешные поцелуи. Это было одержимостью. Его губы мягко сжимались, оставляя невидимые следы, его язык невесомо касался кожи, соленой и чувствительной, заставляя Ландо глухо стонать и сильнее впиваться пальцами в его плечи. Оскар спустился ниже, к тому месту, где шея переходила в плечо. Он задержался там, впиваясь губами в напряженную мышцу, чувствуя, как та дрожит под его прикосновением. Ландо откинул голову назад, обнажая уязвимую линию горла, и Оскар принял это молчаливое предложение. Его поцелуи стали там глубже, настойчивее, почти болезненными в своей интенсивности. Воздух был наполнен лишь прерывистым дыханием Ландо и тихим, влажным звуком поцелуев. Казалось, это длилось вечность. Каждый нерв Ландо был натянут как струна, все его существо было сведено к этому единственному — к губам Оскара на его шее, сжигающим его изнутри. — Я... я не знаю, почему позволяю тебе это делать, — наконец вырвалось у Ландо, его голос был хриплым шепотом, полным отчаяния и странного, неприличного наслаждения. Оскар ненадолго оторвался, его дыхание обжигало воспаленную кожу. — Потому что ты тоже этого хочешь, — прошептал он, и его слова были не вопросом, а констатацией окончательной, неоспоримой правды. И затем его губы снова вернулись к своей работе, как будто они никогда и не отрывались, выжимая из Ландо очередной сдавленный, беспомощный стон. Пиастри не удовлетворился этим. Его губы, влажные и безжалостные, продолжали свое путешествие, теперь вдоль ключицы Ландо. Каждый костный выступ был тщательно исследован, каждая впадина — заполнена жаром его дыхания. Ландо вздрогнул, когда язык Оскара скользнул по чувствительной впадине у основания горла, и его пальцы судорожно впились в волосы Оскара, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе. Затем Оскар поднялся к тому месту, где пульс Ландо бешено колотился. Он прижался губами прямо к источнику этого безумного ритма. Ландо зажмурился, его собственное сердцебиение оглушало его, сливаясь с тем, что он чувствовал через кожу. — Оскар... — его имя сорвалось с губ Ландо слабым, бессильным стоном, больше похожим на мольбу, чем на протест. В ответ Оскар приоткрыл рот и слегка, почти нежно, впился зубами в пульсирующую кожу. Не чтобы причинить боль, а чтобы почувствовать, чтобы усилить и без того невыносимое ощущение. Ландо ахнул, его тело выгнулось, полностью отдаваясь этому странному, мучительному наслаждению. Он чувствовал, как каждое прикосновение Оскара прожигает его защиту, слой за слоем, пока не оставалась лишь голая, дрожащая правда. Оскар наконец оторвался, его дыхание было тяжелым, горячим. Он посмотрел на Ландо — на затуманенные глаза, на покрасневшую, помеченную его губами шею, на полную отдачу в выражении лица. — Видишь? — прошептал Оскар, его голос был низким и хриплым. — Ты не просто позволяешь. Ты жаждешь этого. — Закрой рот, Пиастри, — выдохнул Ландо, совсем теряясь в ощущениях. И Ландо, глядя в его глаза, понял, что это была самая ужасающая и самая честная вещь, которую он когда-либо слышал.