На двоих

Черный «Макларен» 720S рассекал ночные улицы Абу-Даби. Плановый командный брифинг закончился, и теперь Оскар и Ландо вместе гоняли по городу. Идея развеется пришла Оскару, а напарник не стал отказываться. Им нужно было поговорить, а езда в темноте отлично способствует откровенности и честности в диалоге. Правда, без ссоры в начале поездки не обошлось. Никто не хотел уступать место у руля. — Я поведу, — бросил Оскар, крутя ключи от машины на пальце. — Хорошая шутка, — Ландо поднялся с кровати, — а теперь давай ключи сюда. Оскар стоял в дверном проеме номера, одетый в то же чёрное худи, которое Ландо недавно топил в своих слезах. Он усмехнулся. — Лан, я предложил, значит, я и веду. — Оскар. Отдай. Мне. Ключи, — Ландо быстро приблизился и попытался вырвать их из руки автралийца, но тот, пользуясь преимуществом в росте, просто поднял руку вверх. — Сука, — Ландо, смирившись с поражением, кинул на последок что-то вроде «Если мы разобьемся, я тебя убью» и проследовал за Оскаром в коридор. Даже под ночь воздух ощущался невероятно влажным и тёплым, из-за чего Норрис сразу открыл в машине окно, вызывая недовольное цокание Пиастри. Пол маршрута они ехали в тишине, слушая лишь звуки трассы и дыхание друг друга. Первым тишину нарушил Ландо. — Ты очевидно позвал меня поговорить. Вот и говори. Оскар на секунду вздрогнул, усилив хватку на руле. Да, эта поездка должна была расставить все точки над «i», но слова никак не хотели собираться в предложения. Ответа не последовало. Норрис театрально громко вздохнул, давая понять, что молчание начинает его напрягать. — Окей, не хочешь говорить — продолжай молчать. Пиастри прикусил щеку. — Я не знаю, как начать... — Я начну: в Мехико ты жестко проебался. Прям очень жестко. Надеюсь, ты это понимаешь, — британец не смотрел на него. Его взгляд был устремлен в боковое окно автомобиля, и вообще он сидел больше спиной к Оскару. — Я... да, — Оскар попытался проглотить ком в горле. Не получилось. — И ты понимаешь, что это не добавляет тебе баллов в моих глазах. Кивок. — Слушай, Оск. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Если ты про тот поцелуй в лифте... Ну, он был не первый... Это звучит очень угобо, только сейчас понял. Короче, Пиастри, я и ты — сейчас главные соперники. Я даже не беру в учет Макса. Моя главная задача сейчас — не дать выиграть тебе. Весь этот сезон, он... показал, как не надо себя вести. И я не знаю, куда это все идет. Почему, как и зачем. Для чего. Если ты думал, что мне все равно, то это глубоко не так. Я тоже все время прокручиваю у себя в голове все эти «ситуации». Я не знаю, что будет здесь в воскресенье, не знаю, что будет в следующем сезоне и какими я и ты вернёмся после летнего перерыва. Оскар молча слушал, отчаянно пытаясь сконцентрироваться на дороге. Голова была забита совершенно не разметкой и знаками, а сидящим рядом человеком. Он молча развернул машину, направляясь обратно в отель. — Почему ты не говоришь «мы»? — А? Что? — Ты ни разу не сказал «мы». Только «я» и «ты». Норрис просто промолчал. Путь до номера тоже прошёл без единого звука. Их поселили на разных этажах, но Оскар следовал в номер напарника. Уже захлопнув дверь, Ландо подал голос: — Зачем ты идешь за мной? — британец все еще стоял спиной к Оскару, не желая поворачиваться. Оскар сделал несколько шагов навстречу. — Оскар, не подходи ко мне... пожалуйста. Но Пиастри не хотел отступать. Он знал, что если сейчас сделает это — потеряет Ландо навсегда. Последнее расстояние между ними исчезло. Оскар обнял Ландо со спины, утыкаясь носом в его плечо. Ландо замер. Он чувствовал мелкую дрожь чужого тела, и как он непроизвольно, возможно даже неосознанно прижимал Ландо все ближе. — Выслушай меня, пожалуйста, и не перебивай. Глубокий вдох, медленный выдох. — Я... прошу прощения за всю ту хуйню, что творил раньше — я говорю не перебивай! — Оскар заметил, как напарник набрал в лёгкие побольше воздуха. — Этот сезон... Знаешь, мне постоянно хочется вернуться на год назад. Когда мы просто поддерживали друг друга, без всей этой зависти и соверничества. Я знаю, что тебе все еще снятся кошмары, но ты больше ко мне не приходишь. Я благодарен за твою помощь, когда мне становилось плохо. Мне нравилось проводить с тобой время. Но мой пьяный поцелуй все испортил. Я видел, что ты не хотел, и все равно я это сделал. А та ночь в Мехико... Лан, мне нет прощения. Я ненавижу каждую часть себя за это. Представить не могу, насколько тебе было противно. Я мудак, Ландо. Конченый, отвратительный мудак. Я разрушил все, что мы пытались построить до. Но я не могу тебя забыть. Не могу, как бы не пытался. Да, ты слишком шумный, несерьёзный, ветреный и очень меня бесишь. Но... С тобой я чувствую себя невероятно... живым? Да, именно живым. Мне хочется проводить с тобой время, спасать от кошмаров, забирать тебя пьяным из баров... целовать... При виде тебя мое сердце бьётся чаще, — Ландо перестал дышать. — Я не знаю, что с этим делать, я вообще ничего не знаю. Сезон закончится и мы разлетимся по разным странам, где не будем допускать даже мыли друг о друге. Но ты прочно поселился в моей голове, и я не могу о тебе не думать... Ты мне нравишься Ландо. Просто за то, что ты существуешь. Прости меня. В какой-то момент на черную толстовку Норриса начали падать отчаянные слезы. Оскар сказал все, что хотел, но был уверен, что этого недостаточно. Ландо медленно обернулся в его объятиях. В зелёных глазах, обычно таких ярких и насмешливых, стояла сложная, глубокая тишина. Он смотрел на Оскара — на его влажные ресницы, на сведенные от напряжения брови, на дрожащие губы, которые только что произнесли столько важных слов. — Заткнись, Пиастри, — тихо сказал Ландо, но в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Была только хрупкая, обнаженная нежность. И он замкнул расстояние между их лицами. Первый контакт был едва ощутимым — просто прикосновение. Оскар замер, все его тело напряглось в ожидании. Ландо почувствовал это и провел ладонью по его спине, успокаивающе, медленно. Затем он повторил поцелуй, уже увереннее. Его губы были теплыми, мягкими и невероятно бережными. Он целовал Оскара, как будто боялся сломать, как будто пытался стереть все плохие воспоминания. Этот поцелуй был полной им противоположностью — осознанным, трезвым, выстраданным. Оскар издал тихий, сдавленный звук где-то в горле — смесь облегчения и неподдельного изумления. Он отдался поцелую, его руки сжали ткань худи на спине британца, притягивая его еще ближе, если это было возможно. Ландо отвел лицо на миллиметр, чтобы перевести дыхание. Их лбы соприкоснулись. Он смотрел прямо в глаза Оскару, и в них теперь было обещание. — Я тоже не могу о тебе не думать, — прошептал он, и его голос звучал хрипло. — И это бесит меня даже больше, чем ты. И снова губы. Теперь поцелуй стал глубже, увереннее. Ландо приоткрыл рот, приглашая. Оскар последовал за ним, и мир сузился до точки их соприкосновения. До вкуса соленых слез и чего-то сладковатого, что было присуще только Ландо. До влажного тепла их дыхания, смешивающегося в одно целое. Это был поцелуй-извинение. В нем не было спешки или жадности, только тщательное, чувственное исследование. Ландо водил губами по его губам, ловил нижнюю, отпускал, снова соединял их в медленном, гипнотическом ритме. Его язык мягко коснулся языка Оскара, и тот ответил ему с такой же осторожной нежностью, будто они открывали что-то хрупкое и невероятно ценное. Время потеряло смысл. Они стояли посреди номера, слившись воедино, и весь шум мира — гул Абу-Даби за окном, гонка, которая ждала их через несколько дней, весь накопленный груз сезона — все это растворилось в тихом шелесте их дыхания и в нежном, чувственном движении губ. Это было началом чего-то нового. Тихим, бьющим прямо в сердце, настолько откровенным, что от него захватывало дух. Казалось, прошла вечность, прежде чем Ландо разорвал поцелуй. — Это не значит, что я простил Мексику. — ...Мг. — Но у тебя есть шанс все исправить. Я тебе его даю. Никогда бы не подумал, что меня привлекут проблемные австралийцы. — А ты проблемный британец. — А я и не отрицаю, — Ландо усмехнулся и снова потянулся к этим юго-восточным губам.