Глава 8: Сон или явь?
8 мая 2026 г., 18:57
Пару часов спустя...
Ярд сидел в кабинете, откинувшись в кресле. Не работал. За окном текла чужая жизнь: посетители пили, смеялись, Корбен носился с подносом, а район освещался яркими огнями. Внизу, за столиками, никто так и не понял, что сегодня его музыка звучала не для них. Он играл для себя. Для того самого тихого уголка души, куда редко пускают посторонних. Глаза закрылись сами собой. Виски из стакана, стоящего на подлокотнике, допит до половины. В зале снизу всё ещё гремел джаз, но звук доносился приглушённо, как через толщу воды. Ярд не заметил, когда именно уснул. Просто в какой-то момент реальность стала тягучей и нечёткой. Музыкант провалился в сон. Он открыл глаза. Свет. Солнечный, настоящий, такой яркий, что пришлось зажмуриться — всего на секунду, но и этого хватило, чтобы перед веками поплыли багровые пятна. Когда Ярд проморгался, мир не исчез и не рассыпался помехами. Он сидел за барной стойкой. Но не в «Последнем перекрёстке». Маленький бар. Деревянные стены, потемневшие от времени и сигаретного дыма, вдоль них — выцветшие афиши, плакаты с группами, названия которых он почти забыл. Почти. Где-то глубоко внутри ещё отозвалось знакомое эхо. Ржавый вентилятор под потолком лениво гонял тёплый, пахнущий пылью и дешёвым табаком воздух — запах въелся в дерево, в обивку стульев, в саму память этого места. За окном — закат. Настоящий, земной закат: густой оранжевый переходил в розовый, а длинные тени от фонарных столбов ложились на асфальт. «Это же...» — мысль не успела оформиться. — Долго ты. Я уж думал, не придёшь сегодня. Ярд резко обернулся. За барной стойкой стоял высокий, широкоплечий мужчина с густой, тронутой сединой бородой. Он неторопливо протирал стакан — так, словно делал это целую вечность. Заметив взгляд Ярда, мужчина чуть приподнял уголок губ. Не улыбнулся, нет. Скорее, поприветствовал старого знакомого, которого давно не видел, но ничуть этому не удивился. — Что? — Ярд моргнул. Его голос звучал иначе. Чище. Моложе. — Это... где я? — В «Блюзе полуночи», — бармен кивнул на вывеску за спиной. — Твоё любимое место. Или память отшибло? Говорил же тебе, не пить столько этой бурды. Ярд опустил глаза, перед ним стояло три стакана — два были уже пустыми, а третий на половину полон. После чего он обернулся. Совершенно обычный зал, маленькие столики, покрытые клетчатыми скатертями. На сцене — микрофон и стул. Помещение было заполнено на половину. Обычные люди. У стены, прислонившись к колонке, стояла молодая девушка. Обетая в чёрное платье, с ярко-рыжими волосами, собранными в небрежный хвост. Она жевала жвачку и смотрела в телефон, но, заметив его взгляд, подняла голову. — О, очнулся, соня. Твой выход через десять минут, — она кивнула в сторону сцены. — Мой выход? — голос Ярда звучал слегка растеряно. — Ты сегодня играешь первым, забыл? — она закатила глаза, но беззлобно. Из кухни вышел официант, который молча поставил перед Ярдом чашку кофе, после чего ушёл. Взгляд Ярда метался от кружки с кофе до бармена, с него до девушки, с девушки на зал. «Это... Жизнь», — понял он вдруг. Он не умер. Не попал в Ад. Он просто живёт. Играет в маленьких барах, пьёт дешёвый виски, спит в съёмной квартире. И никогда не было никакого отеля, никаких оверлордов, никакой чистки. Никакой отрубленной головы ангела. Никакой магии. Но что-то было не так. Ярд посмотрел на свои руки. Пальцы — те же, но без гитарных мозолей. Только мягкая кожа. Он прикоснулся к своей голове — обычные волосы, никаких ушей. — Как ты себя чувствуешь? — спросил бармен. — Странно, — ответил Ярд. После чего протянул руку к груди, пальцы сомкнулись на мягкой, нагретой солнцем ткани. И в тот же момент он почувствовал знакомую тяжесть за спиной. Он не видел её, но знал — гитара висела на своём обычном месте, на левом плече, чуть смещённая назад, чтобы не мешать двигаться. Лямка врезалась в плечо — привычно, почти незаметно. Ярд провёл пальцами по ремешку, нащупывая шероховатости потёртой кожи, и только после этого перекинул гитару вперёд, положив на колени. Инструмент был другим. Не тем, к которому он привык в Аду. Обычное дерево, без резных узоров. Без русинок чёрным маркером. Без голубоватого свечения струн. Обычная гитара, каких тысячи в любом музыкальном магазине. Но когда Ярд провёл по струнам — не играя, просто пробуя, — звук вышел чистым Он не помнил, когда брал эту гитару в последний раз. Или помнил? Лет десять назад? Пятнадцать? — Ты сегодня какой-то задумчивый, — подметил бармен, чуть наклонив голову. После чего поставил перед ним стакан с чем-то янтарным. — Выпей. Расслабишься. Ярд посмотрел на напиток. Виски. Тот самый. С дымным привкусом и намёком на греховное послевкусие. Как у Рози. Он не стал пить. Просто смотрел на янтарную жидкость, отражающую солнечный свет. — Откуда это? — спросил он негромко. — Что именно? — бармен не понял. — Виски. — Соседняя улица, магазин у дома, — бармен пожал плечами. — Ты сам его притащил месяц назад. Сказал, что «надо попробовать». Забыл уже? Ярд не ответил. Месяц назад... Был ли он тогда в Аду? Или здесь? Он не мог вспомнить. Всё казалось более чем реальным. Он снова провёл пальцами по струнам, и гитара отозвалась коротким аккордом. Где-то в зале обернулись. Девушка в чёрном платье — подняла голову от телефона и посмотрела на него с лёгким недоумением. — Давай, выходи, — сказала она. — Не тяни, люди ждут. Ярд посмотрел на сцену. Микрофон, стул, свет софитов, которые ещё не включили. В зале было человек двадцать — кто-то пил, кто-то разговаривал, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку после рабочего дня. Он медленно поднялся. Ремешок гитары скользнул по плечу, инструмент мягко ударился о бедро. Он поправил лямку — привычное движение, отточенное годами. Гитара легла ровно, как всегда. Ярд сделал шаг к сцене. Потом другой. Ноги двигались сами, несли его сквозь этот странный, слишком реальный сон. Он чувствовал вес гитары за спиной — лёгкий, привычный, почти родной. Как чувствуешь руку друга, который всегда рядом, даже когда молчит. Бармен провожал его взглядом — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Или на ожидание. Ярд толком и не понял. — Давай, — сказал тот. — Встряхни их. Ярд усмехнулся — криво, недоверчиво, будто сам не поверил в то, что происходит, — и пошёл дальше. Три ступеньки на сцену, знакомый скрип старого дерева под ногами — он помнил этот звук. Помнил каждой клеткой, хотя не мог бы сказать откуда. Он повернулся лицом к залу. Снял гитару с плеча, сел на скрипучий стул, и пальцы сами легли на струны — прежде чем разум успел что-то решить. Ярд закрыл глаза и начал играть. Мелодия была другой — не той, что в «Последнем перекрёстке». Более мягкой, земной, почти ностальгической. В ней не было магии в привычном смысле слова — только дерево, струны и голос, который он больше не прятал за шумом зала или профессиональной отстранённостью. Голос звучал обнажённо, честно. Зал замер — не весь сразу, а постепенно, волной. Сперва замолкли те, кто сидел ближе к сцене: один отложил вилку, второй замер с кружкой на полпути. Потом тишина поползла дальше — к стенам, к окнам, к самой двери, за которой догорал закат. Кто-то опустил кружку — дерево ударилось о дерево, и звук вышел почти святотатственным. Кто-то толкнул соседа локтем, не отрывая взгляда от сцены. А Ярд играл. Впервые за долгое время он не думал о том, как выглядит со стороны. Он просто был здесь — настоящий, в маленьком прокуренном баре, под ржавым вентилятором, и музыка текла сквозь него, как возвращение домой. Он точно не знал, сколько уже играл. Время от времени Ярд открывал глаза и смотрел на зал. Обычные человеческие лица — кто-то моложе, кто-то старше. Вон та девушка в углу — ей едва за двадцать, наверное, пришла после ссоры с парнем: глаза красные, пальцы сжимают стакан с таким отчаянием, будто он спасательный круг. Рядом с ней мужчина лет сорока — потрёпанный пиджак, седина на висках, пустой взгляд человека, который разучился мечтать. Дальше — компания парней, празднующих что-то: галстуки съехали набок, смех стал громче, чем нужно. И все они смотрят на него. Слушают. Дышат в такт его музыке. Ярд поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не пытается никого осчастливить или спасти. Не залечить душевные раны своей магией. Не заставить забыть о боли. Он просто играет. Как тогда, на Земле. В маленьких барах, перед случайными людьми, которые никогда не узнают его имени. «А ведь это было моей жизнью», — подумал он, перебирая струны. — «Я выходил на сцену, играл, уходил. Никто не ждал от меня спасения. Никто не знал, кто я такой. И мне этого хватало». Пальцы бежали по грифу легко, без напряжения — так может играть только тот, кто делал это тысячи раз, не задумываясь. Мелодия лилась сама собой, без слов. Просто музыка. Просто звук, который рождался где-то глубоко в груди и выходил через струны, через кончики пальцев, заполняя каждый уголок этого маленького бара. Струны вибрировали мягко, без надрыва. Голос Ярда, когда он иногда подпевал — тихо, почти шёпотом, — скользил поверх аккордов, как ветер по водной глади. Никакой магии. Только свет софитов, тёплый и золотистый, только запах кофе и табака, только шёпот за столиками, где кто-то кому-то что-то объяснял, но всё равно слушал. Зал постепенно переставал быть просто набором лиц. Кто-то положил голову на сложенные руки и закрыл глаза. Кто-то обнял соседа и неловко, но искренне прижался щекой к чужому плечу. Девушка в углу перестала сжимать стакан — её пальцы расслабились, по щеке скатилась слеза, но она даже не попыталась её вытереть. А Ярд продолжал играть. Ччем дольше длилась музыка, тем сильнее он чувствовал, как что-то внутри него оттаивает. То, что замёрзло в Аду. То, что он прятал за бумагами, отчётами, разговорами с Эш и перепалками с Ардиным. То, чему не было места в мире оверлордов и ангельских голов. Здесь — в этом сне, в этой памяти — оно оттаивало. Аккорды стали тише, медленнее. Ярд брал ноты так, словно прощался — с каждым звуком, с каждой минутой, с этим залом, который был ему почти родным. Струны затихали постепенно, одна за другой, уступая место тишине. Он провёл пальцами по грифу в последний раз — легко, почти невесомо. И замер. Наступила тишина, несколько секунд никто не дышал и не двигался. А потом зал взорвался. Не так, как в «Последнем перекрёстке», где хлопали, свистели и орали «Браво!». Здесь всё было иначе. Тише. Но от этого — громче. Кто-то захлопал — негромко, но уверенно. Кто-то просто выдохнул — протяжно, будто всё это время держал воздух в лёгких. Девушка в углу улыбнулась сквозь слёзы и кивнула — сама себе, будто принимая какое-то важное решение. Мужчина в потрёпанном пиджаке поднял голову, и в его глазах, пустых ещё несколько минут назад, зажёгся свет. Живой. Настоящий. Ярд смотрел на них и не понимал — почему это так сильно его трогает. Каждый из этих людей не знал его. Не знал всей той грязи, которую он нёс на себе. Не знал о том, что он делал, чтобы выжить. Они просто слушали музыку. Хорошую музыку. И этого — одного этого — хватило, чтобы их глаза зажглись. «А может, это и есть то, что я потерял. Не магию. Не силу. А возможность быть просто музыкантом. Без масок. Без брони. Без вечной оглядки на то, кто и что обо мне подумает», — подумал про себя Ярд. Он сидел на стуле, гитара всё ещё была в руках. Зал потихоньку возвращались к своим разговорам, но то и дело кто-то оборачивался, смотрел на него, пытался поймать взгляд. Ярд кивал — не всем, только тем, кто смотрел слишком настойчиво. Это был не жест благодарности. Скорее, признание: «Я видел вас. Я играл для вас». Время тянулось медленно, как патока. Ярд не знал, сколько прошло — минута или десять. Он просто сидел, смотрел на этот маленький бар, на этих людей, на солнечный свет, который уже погас за окном, уступив место мягкому, голубоватому свечению уличных фонарей. И тут дверь бара открылась. Ярд поднял голову — машинально, без особого интереса. В дверном проёме стоял мужчина. Невысокий, сутулый, в длинном пальто, которое явно было ему велико. Лицо... Ярд не мог разглядеть лица. Черты расплывались, как акварель на мокрой бумаге — стоило сосредоточиться, как они исчезали, ускользали, оставляя вместо себя лишь смутное ощущение. Ярд напряг зрение. Прищурился. Но лицо оставалось размытым, будто смотрел сквозь запотевшее стекло. «Кто это?» — мысль мелькнула и застряла где-то в затылке, не желая отпускать. — «Почему я его не вижу? Он здесь, стоит прямо передо мной, метрах в десяти. Но я не могу... Почему я не могу рассмотреть его лицо?». И в этот момент его взгляд упал ниже. На груди мужчины, на отвороте пальто, блестела брошь. Маленькая, изящная, серебряная. В форме... Ангельского крыла. Ярд не успел подумать — тело отреагировало раньше. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как бешеное. В висках застучала кровь. Холодная волна прокатилась от макушки до пят, сковывая мышцы, заставляя пальцы вцепиться в гриф гитары так, что побелели костяшки. И в тот же миг — огонь. Жар, взметнувшийся из груди, ударивший в горло, в глаза, в каждый дюйм кожи. Он не мог дышать. Не мог пошевелиться. — Мистер Грейс... — голос мужчины был тихим, почти ласковым. Ярд дёрнулся. Хотел встать. Хотел что-то сказать. Хотел... Открыть глаза.***
Он сидел в своём кабинете, сидя в своём кресле. Настольная лампа с зелёным абажуром выхватывала из темноты горку бумаг, стакан с остатками виски, телефон, на котором мигало пропущенное сообщение. Внизу продолжал играл джаз. Всё тот же контрабас, всё та же труба. Посетители смеялись. Кто-то опрокинул стакан — послышалось недовольное: «Циана!». Ярд не шевелился. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Пальцы, сжимавшие подлокотники, дрожали мелкой, противной дрожью. Он смотрел на дверь кабинета — закрытую, обычную, деревянную — и никак не мог заставить себя выдохнуть. Спустя пару минут, он медленно, очень медленно отпустил подлокотники. Посмотрел на свои руки — мозоли на месте, пальцы слушаются. Провёл руками по голове — уши на месте. Он потянулся за стаканом, но передумал. Встал, подошёл к окну. Задний двор. Корбен выносит ящики. Циана курит, прислонившись к стене. Ардин... Ардин стоит рядом, и впервые за долгое время его плечи не напряжены. «Сон», — подумал Ярд, и мысль прозвучала почти жалко. — «Это был просто сон». Ярд коснулся пальцами стекла, холодного и пыльного. Где-то внизу, в зале, контрабас взял низкую, протяжную ноту. Такую долгую, что казалось — она никогда не закончится.
