Глава 7: Номер для себя
7 мая 2026 г., 18:59
Ярд сидел за барной стойкой, медленно потягивая некий коктейль, который ему специально приготовил Блэйд. Музыкант смотрел, как зал живёт своей привычной жизнью. Джаз-группа на сцене уже вовсю разыгралась: труба взмывала в пронзительных соло, контрабас гудел, как рассерженный зверь, а барабанщик отбивал ритм с ленивой грацией человека, который мог бы играть быстрее, просто не видел в этом смысла. Публика качалась в такт — кто сидя, кто стоя, кто уже даже лёжа под столом, но всё ещё отбивая ритм копытом или хвостом. Циана пронеслась мимо с подносом, полным пустых стаканов, едва не задев Ярда хвостом.
— Осторожнее, — лениво бросил он.
— А вы не сидите на проходе, — парировала она, не оборачиваясь, и скрылась за дверью подсобки.
Ярд усмехнулся в стакан. Дерзкая. Он это в ней и ценил — и одновременно бесился, когда дерзость была направлена не туда. Но сегодня ему было почти всё равно. Рядом, через пару табуретов, какой-то пьяный имп пытался объяснить своему товарищу, что «джаз — это не музыка, это состояние души». Товарищ, судя по всему, был глубоко в этом состоянии уже час и просто кивал, не в силах вымолвить ни слова. Хоть Ярд был фанатом кантри музыки, в его районе можно было играть любую. Даже в его заведении. Блэйд молча протирал стаканы. Его чёрные глаза с жёлтыми радужками скользили по залу, фиксируя каждое движение, каждую потенциальную проблему, но лицо оставалось таким же безмятежным, как у статуи Будды. Если бы Будда пил виски, закинув ногу на ногу, наблюдая за этим управляемым хаосом.
— Вы сегодня, какой-то напряжённый, босс, — послышался спокойный голос.
Ярд моргнул, его глаза уже смотрели на Блэйда.
— Просто думаю, — ответил музыкант, делая небольшой глоток коктейля. Напиток оказался обманчиво мягким — сладковатый, с цитрусовой ноткой, но послевкусие обжигало горло, напоминая, что расслабляться не стоит.
— Много думать – вредно, — Блэйд поставил стакан на полку и потянулся за следующим. Движения его были плавными, почти сонными, но взгляд оставался цепким. — Особенно когда думаешь о том, что нельзя изменить.
— А если можно? — Ярд повернулся на табурете, опираясь спиной о стойку и обводя взглядом зал. — Если то, о чём я думаю, может изменить... Многое?
Блэйд промолчал. Несколько секунд он просто тёр один и тот же стакан, глядя куда-то в пустоту, а потом тихо произнёс:
— Тогда тебе нужно не здесь сидеть. И не с пустыми стаканами.
Ярд посмотрел на свой коктейль — наполовину полный. И почему-то именно сейчас, в этом полумраке, под ленивый джаз и чей-то пьяный храп из дальнего угла, слова бармена прозвучали почти как приговор.
— Я ещё не решил, — признался он. — Что делать. Стоит ли вообще... — Вот когда решишь, тогда и действуй, — перебил Блэйд без капли агрессии.
Он поставил перед Ярдом маленькую тарелку с закусками — маринованные огурчики, что-то копчёное, похожее на колбасу, и странные красные шарики, о происхождении которых лучше было не спрашивать.
— Закусывай, босс. С пустым желудком мысли становятся злее.
Ярд усмехнулся, взял огурец, хрустнул. В зале тем временем становилось всё оживлённее. Кто-то в углу начал танцевать — с таким энтузиазмом, что едва не снёс чужой столик. Циана, вернувшаяся из подсобки, ловко подхватила летящую кружку и вернула её на место, не проронив ни слова. Корбен бесшумно скользнул между танцующими, собирая опустевшие стаканы. Ардин стоял у стены, скрестив руки на груди, и сверлил взглядом какого-то посетителя, который, судя по всему, слишком громко выражал своё мнение о музыке. Пёс явно ждал повода для конфликта — но пока держался.
— Ардин, — позвал Ярд, повысив голос ровно настолько, чтобы быть услышанным.
Пёс вздрогнул, повернулся и, заметив, что хозяин смотрит прямо на него, тут же выпрямился.
— Помоги на кухне, — спокойно сказал Ярд. — Тарелки мыть. Много посуды.
На лице Ардина мелькнуло недовольство — он явно считал это занятие ниже своего достоинства. Но спорить не стал. Кивнул и скрылся за дверью кухни.
— Умный мальчик, — повторил Блэйд ту же фразу, что час назад произнёс Ярд.
— Пока. Иногда — поправил музыкант. — Хоть от него и бывают хлопоты, но он на самом деле не такой уж и плохой.
— Знаю, — произнёс бармен, всматриваясь в начищенный стакан.
Из-за соседнего столика донёсся взрыв смеха. Кто-то опрокинул стакан, кто-то хлопал по спине своего соседа с такой силой, что тот едва не улетел лицом в стол. Циана уже спешила туда с тряпкой, на ходу бросая что-то недовольное в сторону смеющейся компании.
— Циана! — крикнул кто-то из них. — Ты сегодня прекрасна, как ядерный гриб!
— А ты пьян, как сто чертей! — парировала она, ловко вытирая лужу, пока её хвост угрожающе замер в воздухе. — Пей давай, не отвлекай.
Джаз-группа на сцене сменила ритм. Медленная, тягучая мелодия поползла по залу, заставляя некоторых посетителей откинуться на спинки стульев и прикрыть глаза. Кто-то даже начал тихо подпевать — фальшиво, но искренне. Ярд закрыл глаза на секунду. И снова увидел ту голову. Золотую кровь. Тишину, накрывшую зал. «Кто-то нашёл способ убить их, это... Освежает и забавляет», — Ярд открыл глаза лишь когда группа прекратила играть. Послышались аплодисменты, кто-то свистел, а кто-то подначивал сыграть ещё какую-нибудь музыку. — «Плевать. Пока. Это не моё дело. Если кто-то и вправду нашёл способ порезать истребителям крылья, что ж... Будет интересно».
Джаз-группа на сцене доигрывала последний аккорд. Труба взяла высокую, пронзительную ноту и замерла, контрабас догнал её низким гудением, а барабанщик поставил эффектную точку — глухой удар, от которого, казалось, пол дрогнул. Тишина. Секунда. Две. А потом зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то стучал стаканом по столу, кто-то просто орал «Браво!» во всю глотку. Группа раскланялась — трубач театрально прижал руку к сердцу, контрабасист смущённо кивнул, барабанщик лениво махнул палочкой и тут же засунул её за пояс.
— Спасибо! Спасибо, мы тоже вас любим! — трубач сделал шаг вперёд, обводя зал сияющим взглядом. — Отдыхаем пятнадцать минут, а потом сыграем для вас кое-что особенное!
— Давай без пауз! — крикнул кто-то из угла.
— Ногам моим музыкантов нужен отдых! — парировал трубач, спрыгивая со сцены и направляясь к бару.
Публика загудела — кто-то разочарованно, кто-то с облегчением. В наступившем разноголосом говоре кто-то полез за новой порцией выпивки, кто-то отправился курить, а кто-то просто откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, переваривая услышанное. Блэйд невозмутимо собрал со стойки пустые стаканы, составляя их аккуратной пирамидой.
— Хорошо сыграли, — заметил Ярд, провожая взглядом трубача, который уже пристроился у стойки и жадно пил воду из высокого бокала.
— Хорошо, — согласился Блэйд. — Но не так, как ты.
Ярд медленно перевёл свой взгляд на Блэйда. Молчал. Он уже знает, на, что, намекает бес. Музыкант поднял взгляд на сцену. Пустая. Тёмная. Блэйд более ничего не сказал. Он просто стоял за стойкой, перебирая стаканы, и смотрел с той самой спокойной уверенностью, которая была сильнее любых слов. Ярд медленно выдохнул. Поставил локти на стойку, сцепил пальцы в замок. А потом он поднялся с табурета. Зал, заметивший это движение, начал затихать — не сразу: сначала замолкли ближайшие столики, потом тишина поползла дальше, к задним рядам, к углам, к самой двери. Кто-то замер с кружкой у рта.
— Сцену освободить, — сказал Ярд, даже не повышая голоса, но его услышали все.
Джаз-группа — трубач, контрабасист и барабанщик — засуетились, хватая инструменты и освобождая площадку. Никто не спорил, никто не возмущался. Они знали, кому уступают место. Ярд шёл он не спеша, словно прогуливался по собственной гостиной. Сапоги мягко ступали по деревянному полу, шляпа чуть сдвинута набок, тень от козырька падает на глаза. В полумраке зала он выглядел призраком — своим, родным, но призраком. Те, кто сидел ближе к проходу, провожали его взглядами, но никто не окликнул, не тронул за рукав. Он поднялся на сцену: три старые, чуть скрипучие ступеньки. Ярд знал этот скрип. Когда-то он сам сбивал эти ступеньки, когда обустраивал зал. Он повернулся лицом к залу, окинул взглядом зал. После, сел на стул. Не спеша, с чувством — как садятся за ужин после долгого дня. Поправил шляпу, чуть сдвинув её назад, чтобы лучше видеть зал. Потом встряхнул руками — пальцы затекли от сидения за стойкой.
— Ты бы уже начинал, босс, — донёсся из барной стойки голос Блэйда. Спокойный, чуть ленивый. — А то они сейчас лопнут от ожидания.
Кто-то нервно хохотнул в зале. Ярд усмехнулся уголком губ. И в тот же момент в его руках, из золотистой дымки, которая на секунду вспыхнула в воздухе и погасла — появилась гитара. Тёмное дерево, резные узоры, русинки чёрным маркером — всё, как обычно. Но что-то в ней сегодня было иное. То ли свет струн казался ярче, то ли сам инструмент вибрировал в ожидании. Музыкант положил гитару на колено, опустил пальцы на струны. Он не играл, а настраивал. Медленно, с той же ленивой грацией, с которой Блэйд протирал свои стаканы. Повернул один колок, прислушался. Другой. Третью струну чуть ослабил, подтянул обратно. Звуки — отрывистые, негромкие — разлетались по залу, заставляя наиболее чутких вздрагивать. Его никто не торопил, даже не спел торопить. А потом Ярд провёл пальцами по струнам — сверху вниз, всем веером. Звук послышался сразу, без задержек. Сначала лёгкое дребезжание, будто гитара просыпалась. Потом — чистый, глубокий аккорд, который поплыл над залом, достиг самых дальних углов, коснулся стен и вернулся обратно лёгким эхом.
Ярд ещё раз проводит пальцами по струнам, берёт первый аккорд. Звук чистый, немного печальный. Он не спешит. Дает ноте отзвучать, эхом разлететься по залу. Голос включается не сразу — сначала только гитара, перебор, будто разговор с самим собой. Циана замерла у стены, прижав поднос к груди. Корбен остановился посреди прохода, его чёрные глаза на чёрном фоне смотрели на сцену с непривычным интересом. Ардин высунулся из кухни, забыв про мокрые тарелки. Блэйд отложил тряпку и скрестил руки на груди.
Город сгорает, я иду по пеплу, В кармане — пара струн и ржавый гвоздь. Меня здесь каждый знает, но не встретит, А встретит — отвернётся, если гость.
Я строил этот ад своими руками, Кирпичик за кирпичиком, во тьме. И прятал душу там, где между камней Осталось место только мне.
Сухо, почти без эмоций. Голос ровный, слегка отстранённый. Ярд смотрит куда-то поверх голов, в дальний угол зала. Пальцы перебирают струны легко, но каждое движение выверено.И пусть ветра поют на перекрёстках, А фонари мигают, как в бреду, — Я остаюсь там, где кончаются дороги, И начинаю новую в аду.
Голос распахивается. Сильно, высоко, тягуче — слова сами плывут над залом. Ярд прикрыл глаза, откинул голову чуть назад. В зале кто-то выдохнул — не то от удивления, не то от того, что забыл дышать. Атмосфера изменилась, но не сразу: сначала лёгкое покалывание под кожей, будто кто-то провёл невидимой струной по спинам. Потом — свет. Тот самый, голубоватый, что исходил от гитары Ярда, начал растекаться по сцене, спускаться в зал, задерживаться на лицах, на столах, на бокалах с недопитым виски. Тени на стенах затанцевали сами по себе, отбивая невидимый ритм. А воздух стал тягучим, плотным — его можно было пить, как тот самый коктейль, который Блэйд приготовил Ярду. Кто-то из посетителей замер, не в силах пошевелиться. Кто-то прикрыл глаза и откинулся на спинку стула, позволив музыке течь сквозь себя. Даже стаканы на столах перестали дребезжать от вибраций. Свечи в канделябрах потянулись вверх тонкими, прозрачными языками пламени, не мигая, не чадя. В воздухе запахло озоном — как перед грозой, только слаще, с примесью старого дерева и чего-то забытого, земного. Магия Ярда не была громкой. Она не ослепляла, не оглушала, не заставляла биться в конвульсиях. Она просто была. Текла из его пальцев, из струн, из голоса, наполняя каждый уголок «Последнего перекрёстка» чем-то, что невозможно было купить или украсть.Они приходили с золотыми крыльями, С улыбками, что режут, как ножи. Сказали: «Ты забыл, кто ты есть, приятель». А я не помнил. И не хотел. Живи.
Но в каждой ноте — след от той пули, Что не успела сердце пробить. Я не герой, не ангел, не спаситель. Я просто тот, кому есть что забыть.
На словах «живи» и «забыть», прозвучала чуть горькая усмешка. Ярд открыл глаза, обвёл взглядом зал, но ни на ком не задержался. Гитара чуть громче — он ударил по струнам с нажимом, заставив инструмент взвыть.И пусть ветра поют на перекрёстках, А фонари мигают, как в бреду, — Я остаюсь там, где кончаются дороги, И начинаю новую в аду.
Голос прозвучал громче, сильнее, чем в первый раз. Свет, уже голубоватый и тягучий, начал пульсировать — в такт каждому удару струн, каждому выдоху Ярда. Он не мигал, не мерцал хаотично — словно дышал. Сначала медленно, потом чаще, вовлекая в этот ритм всех, кто сидел за столиками. Воздух стал тёплым, почти горячим, но не душным — скорее, живым, пульсирующим, как вторая кожа. Кто-то из посетителей положил руки на стол и почувствовал, как дерево вибрирует под ладонями — не от страха, а от резонанса. Стаканы с недопитым виски засветились изнутри мягким янтарным светом, будто в каждом из них зажгли маленькую свечу. Даже табачный дым, висевший под потолком, начал сворачиваться в причудливые завитки — спирали, круги, нити, которые тянулись к сцене, к гитаре, к пальцам Ярда, словно хотели прикоснуться к источнику.Спроси меня, зачем я здесь — Я не отвечу, даже если знаю. Здесь каждый демон носит свою ношу. Моя — гитара. И струна седьмая.
Голос стал тише, почти шепчущим. Ярд будто ушёл внутрь себя. Не смотрит ни на кого — глаза полуприкрыты, лицо спокойное, но пальцы нервно бьют по струнам, выдавая напряжение. Седьмой струны у гитары нет, и все, кто знает, понимают: это метафора. О чём — не скажет никто.А где-то там, над рваными огнями, Танцуют те, кому не всё равно. Они не знают, что дорога к Раю Лежит через пылающее дно.
Но я молчу. Не мне их просыпать. У каждого свой крест и свой маршрут. А мне осталось только перебрать Аккорды, что спасают и убьют.
В голосе появилась сталь, на грани срыва. Гитара гудит, низкие струны вибрируют, заставляя стаканы на столах дребезжать. Ярд почти рычит последнюю строчку, но держит себя в руках — не срывается. Голубоватый свет, ещё секунду назад такой мягкий и обволакивающий, полоснул по залу острыми вспышками — как лезвия, как те самые ангельские копья, о которых никто не хотел вспоминать. Тени на стенах перестали танцевать — они заметались, рваные, угловатые, будто пытались убежать от самих себя. Воздух сгустился до предела, пахнуло грозой, железом и чем-то горелым — не пожаром, скорее, раскалённым металлом. Кто-то из посетителей инстинктивно отшатнулся, прижавшись к спинке стула. Кто-то, наоборот, подался вперёд — не в силах оторвать взгляд от сцены, от Ярда, от его пальцев, которые уже не просто перебирали струны, а терзали их, вырывая звук, похожий на крик. Стаканы на столах завибрировали сильнее — тонко, на грани слышимости, будто вот-вот лопнут. Один из них действительно дал трещину.И пусть ветра поют на перекрёстках, А фонари мигают, как в бреду, — Я остаюсь там, где кончаются дороги, И начинаю новую в аду.
В этот раз, голос прозвучал отчаянно. Дрогнул на слове «новую», но Ярд сжал зубы и дотерпел до конца. В зале кто-то всхлипнул — то ли от виски, то ли от того, что задело за живое. Струны стали потихоньку затихать, а голос переходил в шёпот. Голубоватый свет, который ещё секунду назад полосовал зал острыми лезвиями, задрожал, распался на тысячи мелких искр и поплыл в воздухе, как светлячки в летнюю ночь. Тени на стенах остановились, замерли, приняли свои привычные очертания — только чуть дрожали, будто от холода. А воздух, тяжелый и густой, начал редеть, пропуская внутрь обычные запахи: табак, виски, дешёвые духи и жареное мясо из кухни.Я начинаю новую… В аду…
Ярд провёл пальцами по струнам в последний раз — тихо, нежно, почти невесомо. И положил ладонь на гриф, гася звук. Тишина. Несколько секунд зал не дышал. Зал выдохнул. Не все одновременно, а волной — кто-то первым, кто-то следом, кто-то с лёгким смешком облегчения, кто-то со всхлипом, который пытался скрыть. Стаканы перестали вибрировать. Тот, который треснул, так и стоял с чёрными каплями на дне — не разбился, но напоминал о том, что только что произошло. Никто не решался его убрать. Ярд открыл глаза. Ничего не сказал. Только чуть приподнял уголки губ и посмотрел куда-то в сторону сцены, где висели старые, неработающие часы. Он не ждал аплодисментов. Но они пришли. Сначала один человек захлопал, потом другой, а через несколько секунд весь «Последний перекрёсток» гремел, свистел и орал «Браво!». Ярд встал со стула, кивнул — едва заметно и направился к бару. Блэйд уже ждал его с полным стаканом того самого виски от Рози. — Не плохо, босс, — сказал бармен с лёгкой улыбкой. Для него — высшая похвала. Ярд взял стакан, сделал глоток и только тогда позволил себе выдохнуть. — Я не для них играл, — с ленивой усмешкой, сказал он не громко. — Знаю, — ответил Блэйд. — Поэтому и вышло хорошо. Ярд в очередной раз усмехнулся, смотря в свой стакан. Он повертел стакан в пальцах, наблюдая, как тусклый свет ламп играет на гранях, и снова прокрутил в памяти только что отыгранную песню. Кажется, он переборщил. Магия вышла из-под контроля — пусть ненадолго, пусть всего на несколько секунд, но это заметили. Все заметили. Он чувствовал на себе взгляды: благоговейные, испуганные, жадные. Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и самобичевания, пульсировало удовлетворение.
