солоновато-сладкий (salty-sweet)

             Прелюдия (1) — Едва ли ближе, чем незнакомцы              Тесное замкнутое пространство напоминало скорее скороварку, чем нормальную студию звукозаписи. Пассивные указания Эдена опускались раз за разом, точно удары кнута, пока остальные старались не обращать внимания на линзы камер. Попробуй снова, и Сонхва пробовал, уже в тысячный раз. Юнхо безропотно наблюдал за происходящим, не шелохнувшись. И все же, он не мог не задаться вопросом, что прозвучало в наушниках Эдена, когда Сонхва впервые поднял руку, чтобы стереть слезы.              — Должен же быть какой-то другой способ.              Хонджун в ответ бросил ему испепеляющий взгляд. Сообразив, что сказал то, чего не следовало, Юнхо плотно сжал губы и отвел глаза, изображая раскаяние. В последний миг он все же успел заметить, как строгое выражение на лице Хонджуна смягчилось, уступая место чему-то похожему на сочувствие и даже усталость. Неся на себе бремя звания капитана и лица всей группы, Ким Хонджун порой был вынужден проявлять куда больше твердости, чем было в нем на самом деле, и Юнхо вдруг в очередной раз осознал, что в широком смысле Хонджун был все еще очень юн — лишь самую малость старше самого Юнхо.              Задумчивое молчание не должно было так сильно нервировать, но Юнхо продолжал переминаться с ноги на ногу в ожидании ответа.              — Раз уж ты беспокоишься, — произнес в конце концов Хонджун, кивая подбородком на дверь, — Уен повел Сонхва за едой в Севен-Элевен внизу. Можешь успеть их перехватить.              В подтверждение того, что Хонджун был обычным девятнадцатилетним парнем, а не пророком, Юнхо встретил их уже на выходе из лифта с полными сумками покупок. Довольный Уен сразу всучил ему шоколадный батончик, даже не дав заговорить. Сонхва же лишь коротко кивнул и прошел мимо, не удостоив Юнхо толком и взгляда. Но и за ту долю секунды, на которую их глаза все же встретились, Юнхо успел заметить напряженную линию его челюсти и припухшие веки. Тяжесть у Юнхо в груди все продолжала нарастать, пока окончательно не сковала ему язык, вынуждая безмолвно наблюдать, как они скрываются из виду.                            Прелюдия (2) — Слезоточивость              Юнхо бы никогда не назвал Сонхва хрупким. Во-первых, называть кого угодно хрупким, на его взгляд, было довольно высокомерно. Ну а во-вторых, это попросту неправда — требовалось много внутренней силы, чтобы уступить позицию лидера, которую тот заслуживал по праву старшего, и взять на себя задачу поддержания благополучия и сглаживания углов в группе, полной амбициозных и целеустремленных натур. Юнхо пытался представить в его шкуре себя, и быть может, он бы даже справился, но от одной только мысли об этом у него скручивало живот.              С учетом этого, Юнхо не чувствовал никакой вины, попросив Сонхва приготовить еды и на него после того, как тот согласился пожарить рис Сану. Услышав просьбу, копающийся в холодильнике Сонхва на секунду замер и посмотрел на него с сомнением, — «Это же просто намешанные объедки» — что само по себе не было отказом, и Юнхо на это не преминул указать. Уголок губ Сонхва дернулся, и тот вернулся к своей задаче, выражая молчаливое смирение. Юнхо глянул на дверь, задумавшись на миг, стоит ли ему оставить Сонхва одного — с какой стороны ни посмотри, на повара Юнхо не тянул, и вряд ли те, кто таковыми считаются, хотели бы, чтобы у них бесцельно мешались под ногами.              В итоге Юнхо решил просто забиться в дальний угол и постараться не отвлекать. Хотя ранее он сам же и потребовал еды, ему все еще было непривычно, что кто-то трудится для него безвозмездно. И пусть эти переживания не могли магическим образом наделить его талантом к кулинарии, по мелочам и под небольшим руководством он мог бы и помочь. Юнхо был вполне уверен, что сможет, как минимум, промыть овощи и включить плиту.              Ни с тем, ни с другим помощь Сонхва в итоге не потребовалась. Но, быть может, Юнхо все же не зря решил остаться: ритмичный стук ножа о деревянную доску внезапно прервал резкий всхлип — не успев даже осознать, что делает, Юнхо вскочил с места, едва ли не спотыкаясь. Полностью уверенный, что Сонхва порезался, он бросился к бумажным салфеткам и отмотал сразу несколько.              Но единственное, что оказалось пугающе покрасневшим, были глаза Сонхва.              Взгляд Юнхо упал на полунашинкованную луковицу на доске, и его плечи мгновенно расслабились. Успокоенный тем, что ничего страшного не случилось, он шумно выдохнул. Все, что от него теперь требовалось, это вручить салфетки Сонхва, и дальше тот разберется сам — вот только мысль эта пришла к нему в голову с запозданием, уже после того, как он подцепил подбородок Сонхва пальцем, приподнимая ему голову. Великодушно приняв отсутствие реакции за то, что его секундное паническое замешательство прошло незамеченным, Юнхо, стиснув зубы, взялся за дело и принялся осторожно вытирать слезинки, повисшие у Сонхва на ресницах. Тот шумно сглотнул и всхлипнул так жалобно, что Юнхо невольно стиснул салфетки чуть сильнее, вдруг остро почувствовав, как близко они стояли и насколько интимным был его жест. Столько драмы из-за какого-то лука, подумал Юнхо в попытке развеселить самого себя, но смеяться ему почему-то совсем не хотелось.              От накатившей нервозности его рука, придерживающая Сонхва за подбородок, слегка дернулась, и Юхно затаил дыхание, наблюдая, как тот без колебаний повернул голову, подчиняясь ненамеренному жесту. Внезапно Юнхо почувствовал, как жар сдавил ему горло. Хватка его пальцев на салфетке чуть ослабла, и их костяшки едва ощутимо скользнули по влажной щеке Сонхва.              Когда тот наконец отстранился и сделал шаг назад, в груди Юнхо тут же поселилась странная пустота, словно какую-то часть его самого вырвали изнутри с корнем. Должно быть, луковый сок продолжал щипать, потому как Сонхва по-прежнему не мог нормально открыть глаза. Но ему хватило и этого, чтобы добраться до раковины и, смыв с рук сок, плеснуть водой себе в лицо, заставляя мокрые пряди беспорядочно липнуть ко лбу. Он тут же отбросил их назад, и уже поднятая было рука Юнхо неловко застыла в воздухе. Тот поспешно отвернулся, чтобы взять чистых салфеток и заодно уклониться от вопросительного взгляда Сонхва.              Если Сонхва и подумал, что он ведет себя странно, то милосердно не подал виду.              — Спасибо, — чуть заплетающимся языком произнес тот, затем прочистил горло. — Можешь не беспокоиться обо мне, я позову тебя, когда еда будет готова.              С легкостью уловив, что от его присутствия пытаются вежливо избавиться, Юнхо мог только понимающе кивнуть. И все же, он нашел в себе мужество еще немного оттянуть свой уход.              — Но я, эм-м… Тебе… Если вдруг тебе понадобится какая-то помощь, ты скажи, хорошо?              Сонхва вовсе не хрупкий. Он настойчивый и упрямый, он заботливый и терпимый к чужим ошибкам. Юнхо же всегда хотел позаботиться о нем самом. Но, быть может, это было излишне самонадеянно с его стороны — считать, что у него получится: позвать его за стол в итоге отправили Сана, и в следующий раз Юнхо заговорил с Сонхва, чтобы похвалить еду, на что тот лишь невнятно пробормотал — как предположил Юнхо — слова благодарности. Предложение Юнхо помыть посуду он в итоге отклонил.                            2018 — Потерянный              До чего же трагично расстояние, отделяющее крайнее слева сидение на заднем ряду от крайнего справа сидения на ряду переднем: с легкостью преодолимое в теории, на практике оно таковым вовсе не является — не тогда, когда минивэн забит десятком других людей. Юнхо вытягивает спину и пытается воспользоваться преимуществами высокого роста — хотя в машине это делать не слишком удобно, — обнаруживая, что Сонхва сидит, натянув на голову капюшон толстовки.              Кто-то окликает его раньше Юнхо, и прежде, чем опуститься обратно в кресло и притвориться занятым разговором с кем-нибудь еще, тот успевает рассмотреть его профиль. Собранное выражение на лице Сонхва вызывает у него такое чувство, будто паническая атака чуть ранее была лишь его дурным сном. Он отводит свой внутренний взор от воспоминаний о Сонхва — уткнувшемся лицом себе в ладони, вздрагивающем на каждом вдохе — и его рваных всхлипах.                            20 июня, 2019 — В синеве океана              В течение пары секунд Юнхо думал, что ему померещилось. Первое место? Они?              Есан тут же бросился к Уену, а Хонджун перехвалил микрофон и взял себя в руки, чтобы закончить речь. Еще сильнее атмосферу разжигал полный задора инструментал Wave — сигнал для завершающего выступления на бис, пока еще сыроватого. Огни софитов, отразившиеся в полных слез глазах Сонхва, были последним, что Юнхо увидел, прежде чем тот крепко его обнял. Сонхва отстранился, но его тепло осталось с Юнхо. Кровь у него бурлила от восторга, пока он пел дуэтом с Чонхо, чей голос каким-то чудом остался твердым. Минги скакал по сцене, будто к его обуви были приделаны пружинки, а Сан изо все сил подзадоривал публику. Рано или поздно кто-то из них безбожно сфальшивит, это было лишь вопросом времени. Да и плевать, пришла дерзкая мысль следом. У них будут еще тысячи выступлений, чтобы отточить мастерство, так ведь?                            2020 — Я, заплутавший во сне, что подобен тебе              На ощупь волосы Сонхва такие же шелковистые, какими казались на вид. А губы его…              Какие бы мысли о его губах ни посещали Юнхо ранее, теперь все их полностью вытеснило ощущение этих губ на его собственном члене — до невозможности мягкие, жаркие и влажные, — но и эти чувства мгновенно испаряются, когда язык Сонхва игриво скользит по головке. Он распахивает рот, чтобы набрать воздуха, и по подбородку у него стекает струйка слюны. Юнхо глубже зарывается пальцами в его пушистые пшеничные пряди, и лишь ценой нечеловеческих усилий ему удается не вцепиться крепче и не дернуть за волосы. Это было бы грубо, да и рисковать он не хочет — не хочет оскорбить Сонхва или отпугнуть.              Обхватив ствол плотнее, его пухлые губы скользят все ниже и ниже, и Юнхо приходится оторвать взгляд от этого порочного зрелища и сфокусироваться на пятне беловатой штукатурки на дальней стене, чтобы не опозориться и не кончить прежде, чем что-либо вообще начнется.              Ему даже в голову не приходит, что Сонхва не собирается останавливаться, не собирается давать ему передышку. Он не задумывается об этом ни на секунду, по крайней мере до тех пор, пока не осознает, с ужасом и в то же время восторгом, что головка его члена начинает проскальзывать по мягкому небу глубже, прямо в… прямо в…              У Юнхо вырывается тонкий жалобный стон.              — Хен, не нужно...!              Но слова его то ли не доходят до Сонхва, то ли осознанно им игнорируются: тот продолжает опускаться все глубже с прежней настойчивостью. Теперь уже больше половины члена Юнхо обволакивает сладостная теснота. В том, как Сонхва его принимает, ощущается большой опыт — даже зубы его почти совсем не касаются кожи. Сделав глубокий вдох, Юнхо душит мысли о его возможных предыдущих партнерах. Вместо этого он разглядывает лицо Сонхва, пытаясь отыскать любые следы дискомфорта, но ничего не находит. У него что, нет рвотного рефлекса? Так, а вот об этом он зря подумал: от одной лишь мысли к его члену приливает новая волна жара; Юнхо кажется, что он стал еще тверже, если такое вообще возможно физически. На мгновение на него накатывает головокружение. Интересно, можно ли от сильной эрекции потерять сознание? Из-за того, что к члену прилило слишком много крови? Есть шанс, что Юнхо станет первым случаем в истории человечества…              Будто завороженный, он наблюдает, как прекрасный орлиный нос Сонхва касается подстриженных волос у него в паху — и как только он до конца осознает открывшуюся ему картину, каждую его клеточку с головы до пят словно окутывает статическое электричество. На мгновение его собственное тело кажется ему чужим. Каким нахер образом он умудрился еще не кончить? Что ему теперь делать, двигаться? Или ждать, пока начнет двигаться Сонхва? И куда ему вообще деть руки? Сонхва же не больно, нет? Что может быть приятного в члене, затыкающем тебе горло?              — Сонхва-хен…              Тот издает какой-то неразборчивый звук, и по члену Юнхо проносится вибрация. Сонхва поднимает на него взгляд сквозь ресницы, и Юнхо приходится проморгаться: золотистую кожу Сонхва оттеняет тонкий румянец, который дополняется влажными покрасневшими глазами, смотрящими вверх, прямо на Юнхо. И тут в каких-то темных глубинах его сознания словно щелкает переключатель. Он делает глубокий рваный вдох в последней отчаянной попытке с собой совладать. Его хен в эту секунду выглядит таким завораживающе жалким, что в Юнхо просыпается неконтролируемое болезненное желание измерить, до каких еще глубин его выйдет сокрушить.              Его пальцы, зарывшиеся Сонхва в волосы, сжимаются сильнее, и тот сдавленно всхлипывает. Зажмурив глаза, Юнхо цедит сквозь стиснутые зубы:              — Прошу, зам… просто замри… пока привыкаешь. А если хочешь, чтобы я двигался…              Прежде чем он успевает закончить, пальцы Сонхва лихорадочно впиваются ему в джинсы, едва ощутимо сжимая кожу на бедрах. Эта неуклюжая и отчаянная попытка выражения поощрения лишает Юнхо последних остатков сдержанности. Его бедра словно обретают собственное сознание и слегка отклоняются, тут же рвано толкаясь вперед…              Зрение Юнхо застилает белая плена, укрывая собой Сонхва. Когда перед глазами у него проясняется, все, что он видит, — это хорошо знакомый потолок его собственной комнаты. Из динамиков его телефона, лежащего у подушки, раздается звук будильника, но Юнхо в кои-то веки не спешит его выключать. Его зрение мутнеет, и он хватает ртом побольше воздуха. Господи, его грудь буквально разрывает, и он даже не знает в чем причина, то ли в бешено колотящемся сердце, то ли в перетруженных до боли легких, а может в этом странном щемящем чувстве утраты — словно он лишился чего-то, чего никогда и не имел.              Сан на него пока не орет, а значит, тот либо уже ушел, либо еще глубоко спит. Каким-то образом, этот факт немного успокаивает Юнхо. Добрых несколько секунд его барабанные перепонки разрывает звон будильника, прежде чем он все-таки его выключает. Совладав с едва слушающимися руками, Юнхо приподнимает одеяло и морщится, увидев, что его черные боксеры подозрительно запачканы. Что это нахер за сон вообще был? Не в его духе было наслаждаться подобными извращениями…              И тут, будто божественная кара, перед его внутренним взором всплывает лицо Сонхва из его сна. Полностью поверженный, Юнхо с низким стоном садится на постели. Быть может, это и в его духе. Быть может, он-таки наслаждается подобными извращениями. Ну и что с того? Как бы то ни было, все эти чувства он унесет с собой в могилу.                            Май 2021-го — Карусель жизни              Юнхо потратил прилично времени, пытаясь в полной темноте втиснуть свои кроссовки на полку для обуви. В такое позднее время в их домике для отдыха ожидаемо тихо. Проходя мимо свернувшихся прямо на полу Сана и Минги, Юнхо старается ступать как можно бесшумнее. Направляемый тусклым свечением телевизора он кое-как обходит валяющиеся повсюду бутылки из-под соджу и, забравшись на диван, устраивается поудобнее.              — В мае на Чеджу даже по ночам тепло.              — На улице сейчас хорошо, хотя кондиционера все-таки не хватает, — он не настолько большой любитель смотреть на звезды, чтобы так долго терпеть ползущую по коже жаркую влагу. Лениво катая пяткой лежащую на полу бутылку, Юнхо обращает внимание на едва заметную скованность в голосе Сонхва. — Разве ты не пил с ними?              Привыкший читать между строк, тот насмешливо фыркает:              — Видимо недостаточно, чтобы отрубиться.              — Но достаточно, чтобы плакать над… Ходячим замком?              Каким-то необъяснимым образом у него в груди расцветает тепло ностальгии — смотревший фильм лишь в детстве он почти совсем ничего не помнит, не считая главной идеи и пары смутных деталей. Но, возможно, это особый эффект всех картин Гибли. Его взгляд опускается на два человекоподобных свертка на полу; должно быть, Сонхва просто согласился с выбором своих собутыльников. Корейские субтитры на экране компенсируют стоящий на минимуме звук и едва различимые голоса. И все же, Юнхо склоняется чуть ближе, пытаясь расслышать диалоги. Хаул рисует мелом на полу нечто похожее на магический круг, затем подбирает говорящий огонек. Происходит какая-то магия, и все пространство вокруг постепенно превращается в уютный богато обставленный домик в западном стиле. И вот, Софи выходит в открытую для нее дверь и оказывается на огромном прекрасном поле, полном цветов, — подарок ей от Хаула. Юнхо осознает, что у него начало чаще биться сердце, и краснеет до самых ушей.              В попытке побороть смущение он прочищает горло.              — Что-то грустное произошло?              — Хм-м. Да не особо.              Не желая на этом закрывать тему, но и не способный без лишнего давления подтолкнуть Сонхва к большей откровенности, он решает просто задумчиво хмыкнуть в надежде, что сможет выразить этим нужный посыл. И, как не поразительно, у него действительно получается — Сонхва бросает на него слегка возмущенный взгляд, но все-таки продолжает:              — Вся эта история закрутилась из-за случайной встречи и проклятья… И это навело меня на мысли. Не случись этого проклятья — Софи бы так и продолжала работать шляпницей, выполняя волю отца. Она бы не смогла путешествовать, не познакомилась бы с кучей людей и не пережила бы всех тех вещей, что с ней случились в фильме, — он на мгновение замолкает, и Юнхо безуспешно пытается разглядеть боковым зрением выражение его лица. — А если бы я провалил в тот день прослушивание, мне бы пришлось вернуться в свой город и готовиться к экзаменам для поступления, потом искать обычную работу и жить обычную жизнь. Может, в какой-то другой вселенной так и случилось, и может, в этом нет ничего плохого, просто… Одна даже мысль об этом вызывает у меня такое чувство, будто все то, чего я сейчас достиг, это какое-то совершенно невероятное чудо, понимаешь? Это и правда самое настоящее благословение, и я даже не знаю… Черт, что я вообще несу?              Его слабый самоуничижительный смех, обрывающий поток мыслей, выбивает из легких Юнхо весь воздух. Он ожидал чего угодно, но не такой голой откровенности. Теперь уже не остается никаких сомнений, что Сонхва достаточно пьян, — в противном случае он бы ни за что не выложил все это Юнхо — но, к счастью или к несчастью, пьян еще не до той степени, чтобы совсем потерять тормоза.              Как бы то ни было, Юнхо должен — нет, Юнхо хочет — что-то ответить, и ему есть что сказать. Слова громоздятся за его ребрами, грозя вырваться наружу, и все же, ни одно из них не проходит его внутреннюю цензуру. Что бы сейчас хотел услышать Сонхва? Что может поднять ему настроение, хотя бы чуть-чуть?              С их первой встречи прошло уже почти пять лет, но Юнхо кажется, что он все еще знает Сонхва сильно хуже, чем следовало бы.              Внезапно тот бормочет:              — Прости, я не знаю, что это было. Не хотел все это на тебя вываливать, — перебивая Юнхо, который в тот же момент выдавливает из себя совершеннейшую банальность:              — Самое главное, что сейчас ты здесь.              Они смотрят друг на друга в легком шоке, а затем одновременно разражаются смехом. Их прерывает тихое копошение на полу — Сан во сне спихивает с ног Минги одеяло.              Банальность или нет, Сонхва теперь выглядит более расслабленным. Пробормотав тихое «Спасибо», он возвращается к просмотру фильма: Хаул берет Софи за руку и ведет на вершину холма, где им открывается вид на уютный домик с водяной мельницей на берегу озера. Юнхо слышит тихий звук открываемой бутылки, и ему приходится дважды перепроверить, чтобы рассмотреть этикетку и понять, что это просто вода. Оторвав взгляд от горла Сонхва, он задумывается, насколько сильно подобное сну странствие Софи и Хаула соответствует представлениям хена о романтике.              (Чисто технически, это место не такое уж и нереалистичное. Как минимум, в какой-то степени его можно было бы воссоздать.)              — Если так подумать, ты немножко напоминаешь мне Хаула.              Такая резкая смена темы застает Юнхо врасплох. Не совсем понимая, о чем тот говорит, он часто моргает.              — Чем это?              — Ну смотри… Начнем с того, что ты высокий, красивый и харизматичный. Уже и этого было бы достаточно, но нет же, тебе было мало, и вдобавок ты стал еще талантливым и добрым. Иногда мне кажется, что ты способен на все — будто какой-то волшебник. Ты рожден, чтобы сиять. И не важно, чем ты занимаешься, айдол ты или нет, ты везде достигнешь великих высот, всегда будешь бесконечно любим. И я, признаться, порой тебе даже завидую.              Это не правда, инстинктивно хочется ответить Юнхо, но он быстро осознает, что ему нечем подкрепить свои слова. Сонхва, к его удивлению, низко усмехается, будто позабавленный. Видя чистое и неприкрытое веселье, сияющее в этих прекрасных глазах, Юнхо вдруг чувствует, словно над ним подшучивают.              Но ему не удается как следует объяснить себе эту мысль, потому как Сонхва тут же продолжает, и голос его становится еще мягче:              — Но при всем этом ты не перестаешь упорно трудиться… и, хм, как бы выразиться? Порой ты заставляешь меня вспоминать, что ты все еще мой донсен, и мне сразу же хочется тебя побаловать. Хотя я и не знаю, как.              — Это ты вежливо пытаешься сказать, что я веду себя, как ребенок?              — Вообще-то, скорее наоборот. Думаю, тебе стоит вести себя, как ребенок, почаще. Чаще думать о себе. Чаще делать что-нибудь только для себя. Постоянно быть ответственным взрослым, который только и делает, что заботится о счастье окружающих, очень выматывает, разве нет?              Несмотря на бабочек, порхающих в животе, Юнхо затапливает непередаваемое чувство беспомощности. От него не ускользает ироничность всей этой ситуации.              — Кто бы говорил.              Твою мать, он что, это вслух сказал?              Воздух между ними будто застывает, превращаясь в удушающую вязкую массу. Глаза Сонхва на мгновение распахиваются шире, но быстро возвращаются к прежней нечитаемой сдержанности. У Юнхо на висках выступает холодный пот. Он готов поклясться жизнью, что не хотел прозвучать неблагодарно, просто…              — Я… п-прости, это было неуместно. Я ценю твою заботу и подумаю над этим, — ему только мерещится, или это прозвучало до ужаса неискренне? Задыхаясь от отчаянного страха остаться непонятым, Юнхо чувствует, что вот-вот расплачется. — Я просто хотел сказать, что думал о тебе точно так же. Ты всегда такой терпеливый с нами, и в рабочее время, и вне его, и… и… Я просто не могу представить себе Эйтиз без тебя. То есть, так можно сказать обо всех, но ты ведь понимаешь, о чем я, да? В общем, я тоже надеюсь, что ты находишь время расслабиться и… Да. Как-то так…              На его сбивчивую попытку сгладить ситуацию Сонхва ничего не отвечает и только неопределенно хмыкает. Так или иначе, Юнхо внезапно чувствует, будто несчастные полметра расстояния между ними теперь превратились в зияющую пропасть. Он изо всех сил старается не задумываться об этом, вернув внимание к телевизору в попытке отвлечься от мысли, что он лишь сильнее все испортил, отвлечься от пожирающей его изнутри пустоты. Обратившись в птицу, Хаул уносит Софи от стайки монстров. Та как раз оказывается в безопасности дома, когда Минги начинает что-то невнятно бормотать сквозь сон.              Не сговариваясь, они одновременно поднимаются на ноги. Сонхва бросает на него взгляд, и сердце Юнхо сжимается при виде легкой, но выразительной улыбки на его лице. Общими усилиями они за каких-то пару минут укладывают Сана и Минги в гостевой комнате — двуспальный матрас вмещает двух взрослых мужчин без проблем. Пожелав Юнхо спокойной ночи, Сонхва сворачивает лежавшие на полу одеяла и тоже уходит. Оставшись один и поразительным образом не имея ни малейшего желания спать, Юнхо вытягивается на диване, решая досмотреть фильм. Война разгорается все сильнее, Хаул едва успевает спасти Софи от бомбы, и внезапно Юнхо на каком-то глубинном уровне понимает, о чем именно ему ранее говорил Сонхва — все началось из-за случайной встречи и проклятья.              (Если бы я провалил в тот день прослушивание, гипотетически представлял Сонхва. Но сам Юнхо просто не может вообразить, чтобы Эйтиз состоял из кого-то еще — не из них восьмерых; не может вообразить, чтобы человек, целиком и полностью занимающий его сердце и его мысли, был кем-то еще. Ведь тогда и Юнхо уже не был бы сам собой. И мысль эта ему на редкость неприятна.)              Самое главное, что сейчас ты здесь.                            2022 — Перед рассветом              Конечно, Юнхо сам во всем виноват — не стоило проявлять небрежность и оставлять дверь в ванную открытой, предполагая, что в два часа ночи все равно никто не зайдет. Но даже так, Сонхва мог бы подождать и дать Юнхо минутку привести себя в порядок, разве нет? Мог и должен был… Взгляд, скользнувший по фигуре Юнхо, был настолько пристальным, что, казалось, может пронзить его насквозь. От накатившей волны нервозности Юнхо снова хочется в туалет.              — Хен, — здоровается он, больше не способный выносить напряженного молчания. Но Сонхва никак не реагирует на его присутствие. Кажется, даже с призраком пообщаться было бы не так жутко. Юнхо отступает к раковине, чувствуя пробегающий по позвоночнику холодок. — Сейчас я помою руки и освобожу ванную…              Походка Сонхва кажется подозрительно шаткой, и Юнхо запоздало осознает, что тот, по-видимому, не до конца проснулся… Это многое объясняет. Ну надо же, а он умудрился перепугаться. Возможно, играть третий час в Валорант вместо сна было не лучшим его решением.              Но подступающий к горлу смех над собственной глупостью останавливает шорох одежды за его спиной, и Юнхо инстинктивно оборачивается на звук. Очень зря. Все его тело пронзает шок, как от двойной дозы чистого кофеина. Его лицо заливается краской, и он яростно пытается стереть увиденное из памяти. Он ничего не видел. Совсем ничего не видел. Вообще совсем ничего. И не слышал тоже ничего, тут вообще нечего слышать… Открыв кран посильнее, Юнхо не спеша моет руки. И тут раздается звук смыва бочка, заглушающий шум воды в кране. Тяжело сглотнув, Юнхо намыливает руки по второму кругу. Жалко, бальзам для кожи как раз закончился. Остается надеяться, что у Минги найдется запас….              И тут Сонхва, не видя куда идет, врезается ему прямо в плечо, и Юнхо инстинктивно подхватывает его за талию.              — Сонхва-хен, — осторожно шепчет он. Тот лишь бормочет что-то нечленораздельное и утыкается щекой ему в плечо, пребывая в блаженном неведении о том облаке цветочного аромата, что ненамеренно вдыхает Юнхо. Интересно, это компенсация уже пережитой им серии провалов или предвестник грядущих неудач? Юнхо остается неподвижен, словно каменная стена, к которой Сонхва может прильнуть, пока вслепую протягивает руки под кран и принимается их мыть — даже в полудреме являя собой образцовый пример чистоплотности. И тут Юнхо приходит в голову, что все происходящее может быть лишь очередным его абсурдным сном. В нем вдруг просыпается жуткое желание расплакаться. Прикусив щеку, он чуть крепче прижимает Сонхва к себе.              В конечном счете Юнхо проводит его до самой кровати — не дай бог тот бы врезался во что-нибудь, блуждая по квартире с полузакрытыми глазами. По пути в спальню они проходят мимо вечного захватчика дивана, который вяло машет им рукой, после чего возвращается к телефону. И лишь убедившись, что Сонхва как следует устроился в своей постели, Юнхо желает ему спокойной ночи и разворачивается, чтобы уйти.              Но тот хватает его за запястье.              — Юнхо, — тыльной стороны его ладони касается мягкий целомудренный поцелуй. — Спасибо. Сладких снов.                            Февраль 2023-го — Дом там, где живет сердце              Полет в Амстердам длился одиннадцать часов. Сонхва, по его словам, спал всего два — и это объясняет, почему тот зевает уже третий раз за те пять минут, что Юнхо провел в его комнате. Но он упорно продолжает распаковывать чемоданы. Юнхо задумывается, не утащить ли его в кровать силой.              — У нас весь день свободен, ты можешь сначала подремать, а потом закончить.              — Мне будет спокойнее, если я сразу разберусь с вещами.              — Давай я помогу.              — Не нужно, я уже почти закончил.              В конце концов ему-таки приходится утащить Сонхва в кровать силой. Всего одной рукой и одной ногой Юнхо с легкостью прижимает того к матрасу.              — Ты говорил то же самое несколько минут назад.              Сонхва ожидаемо принимается выворачиваться, но быстро сдается, видимо, прекрасно понимая, что в физическом противостоянии с хорошо отдохнувшим Юнхо у него нет шансов — хотя это и не значит, что он просто спустит тому все с рук. Так что Сонхва сворачивается клубочком, упрямо отводя взгляд, и Юнхо благородно не комментирует тот факт, что он больше не пытается подняться, хотя теперь его уже ничего не сдерживает.              — Ну что тебе еще осталось?              — Я хотел убрать одежду в шкаф.              Грудь Юнхо распирает от какого-то совершенно абсурдного чувства гордости. Все точно так, как он и ожидал, будучи свидетелем, как Сонхва разложил сначала косметику, потом предметы гигиены и какие-то закуски.              — Получается, нужно просто развесить все на вешалки? Я помогу, а ты ложись и отдыхай…              — Да ладно, забей, — перебивает его Сонхва, чуть запыхавшись. Перевернувшись на спину, он тянет Юнхо за рукав. — Я потом развешу. Полежи со мной немножко.              Сердце Юнхо совершает двойной кульбит, и он с удовольствием подчиняется.              Сонхва лежит на боку, молча уставившись глазами в пустоту и напоминая Юнхо ленивого кота. И хотя тот по-прежнему быстрее всего расслабляется в одиночестве, находиться рядом с человеком, с которым можно просто тихо полежать, приносит ему какое-то особенное удовольствие. Новый статус их отношений снял с его плеч вечное давление и преобразил его мучительную неспособность в свободное от работы время взаимодействовать с Сонхва в комфортное дружеское молчание, которым они теперь спокойно наслаждались. И за это он порой благодарит их былую ужасающую неловкость.              — У тебя челка уже совсем закрывает глаза.              Сонхва мягко мурлычет, выражая согласие, и прикрывает глаза, пока Юнхо привычным жестом заправляет прядь ему за ухо. Теперь, открыв его лицо, Юнхо может легче разглядеть на нем следы усталости: непривычную бледность и темные круги под чуть припухшими глазами. Это вряд ли продлится долго: всем хорошо известна придирчивость Сонхва к своему внешнему виду, так что до послезавтрашнего концерта тот обязательно все исправит. Но сердце Юнхо до боли сжимается от беспокойства при виде этих следов — сказать по правде, он все еще больше привык к преображенному Сонхва, так что, наверное, его реакция чрезмерна.              — Что, все настолько плохо? — спрашивает тот, приподнимая уголок губ в дразнящей улыбке. — Можешь сказать правду, я не обижусь.              Юнхо невольно дуется.              — Я просто волнуюсь за тебя.              — Кто бы сомневался. Хену даже отсюда видно, как ты задуриваешь свою прекрасную головку. Успокойся, ладно? Мне пока не хочется спать, но и заниматься чем-то другим лень, — перевернувшись, Сонхва укладывается на спину и снова закрывает глаза, по-прежнему улыбаясь. — Зато какая удобная тут кровать, скажи?              И правда удобная, у матраса идеальный баланс между жесткостью и мягкостью. Юнхо ерзает ближе, пока их плечи не соприкасаются. В тишине звучит тихий гул кондиционера, и Юнхо приходит в голову, что, если он не будет достаточно осторожен, то и сам может уснуть.              Время от времени они болтают о том о сем, но ничего серьезного обсуждать не пытаются. Им не часто удается вот так поваляться без дела, и Юнхо планирует воспользоваться выпавшей возможностью на полную катушку.              — Ты свободен одиннадцатого марта?              — Наверное, но это же почти через месяц?              — После концерта в Париже, который последний в этой части тура. И раз уж перед обратным рейсом у нас там будут свободные дни… — он слегка сжимает ладонь Сонхва, — если ты за, можем сходить на свидание.              Сонхва заставляет себя открыть глаза.              — Звучит здорово. У тебя уже есть идеи?              — В общем, там есть очень красивое здание оперы, которое открывается для туристов. И у них есть аудиогиды на корейском. Я купил два билета на полдень, когда там не слишком многолюдно, чтобы мы могли позавтракать, а потом погулять…              — Ты купил билеты за месяц?!              — Это всего лишь вариант! Если хочешь куда-то еще, нам не обязательно идти! — Юнхо вскакивает, чувствуя затапливающее его смущение. Он же не выглядит каким-то деспотом, нет? — Я правда не хотел тебя заставлять или давить… Мне просто… Мне показалось, что тебе понравится, и, если все спланировать заранее, я смогу…              — Застолбить окно в моем расписании?              — …Ну да, — из-за того, как Сонхва это подает, Юнхо кажется уж больно… отчаянным. Хотя доля истины в этом есть. — Кхм, а давай я тебе просто скину ссылку.              И пока Сонхва листает сайт, Юнхо продолжает вариться в саморефлексии. Опера Гарнье. Он наткнулся на нее, сидя в аэропорту и перебирая идеи для свиданий, и ему показалось, что Сонхва такое оценит. Возможно, он ошибся, и ничего страшного в этом нет… хотя он, конечно, все равно расстроится. Не помогает его внутренним терзаниям и то, что, когда Сонхва сосредоточен, лицо его обычно ничего не выражает; так что Юнхо даже не знает, какие намеки на положительный вердикт ему нужно искать.              — Выглядит интересно, я за, — Юнхо тут же накрывает волна облегчения. Будь у него хвост — он бы точно им усиленно завилял. Игриво ткнув его пальцем в живот, Сонхва продолжает: — Я очень рад, что ты обо мне подумал, но это все-таки было чуточку тиранично, так что давай в следующий раз обсуждать такое до того, как ты потратишь деньги, хорошо? Я скину тебе за билет…              — Не надо, я просто отправлю все обратно.              — Но…              — Пожалуйста, хен, считай это ранним подарком на день рождения, — потянувшись, он разглаживает морщинку, образовавшуюся у Сонхва между бровей. — Вообще, это должен был быть сюрприз. Но в полете я что-то разнервничался: а вдруг тебе не понравится, а вдруг у тебя уже есть планы? И всякое такое. Поэтому решил обсудить все сейчас и не ждать до последнего.              Сонхва по-прежнему не выглядит убежденным, и Юнхо уже готовится вытаскивать тяжелую артиллерию, — свои лучшие щенячьи глазки — когда тот все-таки нехотя сдается и выпускает долгий, полный безмерных страданий вздох.              Юнхо буквально распирает от радости — он чуть ли не подпрыгивает на кровати, наблюдая, как Сонхва помечает дату в календаре. Но дальше — больше: с довольной улыбкой тот манит Юнхо к себе, а затем, по своей до ужаса очаровательной привычке, крепко-крепко жмется к нему всем телом, будто пытаясь забуриться в Юнхо поглубже, а тот только и рад помочь, изо всех сил прижимая его к себе.              — Почему ты у меня такой хороший? — шепчет Сонхва, зарывшись лицом ему в грудь. — Если продолжишь так меня баловать, я могу и привыкнуть.              — Разве это не здорово?              — Привыкнуть в плохом смысле.              Юнхо ничего не отвечает и лишь мягко поглаживает его по спине, показывая, что ждет пояснений.              — Сначала я разленюсь и ничего не буду делать, — легкость его тона создает впечатление, что говорит он не на полном серьезе, хотя речь его чуть замедляется, будто он подбирает слова и вслушивается в реакцию Юнхо. — Потом я стану до ужаса приставучим и ненасытным. А вдруг я настолько к тебе привяжусь, что ты от меня устанешь, м-м?              Ага, и заодно рак на горе свистнет, думает Юнхо, но вслух не произносит. Врожденная дисциплинированность Сонхва и его желание держать все под контролем делают очень маловероятным подобное развитие событий, но Юнхо не хочет изображать гадалку и бросаться пустыми обещаниями, дескать, такого никогда не произойдет или я все равно буду любить тебя. Но вот в чем он может его честно уверить, так это в том, что — сейчас и в обозримом будущем — он с искренней любовью встречает те редкие моменты, когда их самостоятельный и независимый хен проявляет немного слабости, и будет только рад видеть подобные моменты чаще.              — Наверное, я могу попробовать делать для тебя поменьше, если ты правда этого хочешь. Но тогда и тебе тоже придется, — Юнхо намеренно делает паузу и душит рвущуюся улыбку, услышав, как Сонхва рвано вздыхает. Ну что за прелесть? — Обмен должен быть равноценным, так ведь? Чтобы было честно. К примеру, тебе больше нельзя будет покупать мне подарки без повода и постоянно платить за еду в ресторанах. А еще отвечать на мои звонки и сообщения поздно ночью и потакать мне, когда я начинаю творить с тобой всякие глупости. И во время секса…              — Ладно-ладно, заканчивай, — Сонхва шлепает его по груди. — Я тебя понял.              Тишина немного затягивается, и Юнхо мысленно морщится — он не ожидал, что Сонхва действительно задумается над его абсурдным предложением. О чем тут вообще можно думать? И как это будет выглядеть? Юнхо, конечно, не планирует идти на такое, даже если вдруг Сонхва согласится, но все равно.              Внутри у него все мгновенно обрывается, когда Сонхва отстраняется и с серьезным видом произносит:              — Можем попробовать.              — …Чего?              — …хотел бы ответить я, но у меня не за что в жизни не получится, — заканчивает Сонхва и совсем по-детски показывает язык. — Прости.              Юнхо щипает его за щеку, шутливо наказывая за тот ужас, что успел пережить — хотя, сдержи он свою довольную улыбку, это выглядело бы куда убедительнее. Сонхва фыркает, но не сопротивляется, когда Юнхо опять утаскивает его обниматься.              — И у меня не получится, так что, видимо, тут ничего не поделаешь. Увы, нам суждено сбомжеваться вместе… Ау!? Хен, ты реально укусил меня за сос… — вслед за упрямым фырканьем звучит мягкий всхлип, и Юнхо на мгновение теряется. — Ты что, плачешь?              — …Замолчи, это все ты виноват. И не вздумай на меня смотреть. Я сейчас просто абсурдно счастлив.              И Юнхо замолкает. Кажется, он тоже сейчас расплачется.                            Июль 2024-го — Размытые границы              «Мы как раз закончили ужинать и ждем счет. Еда была неплохой. А у тебя как дела? Чем занимаешься?»              — А я нашел крутую запись нашего танцевального номера. Того, где ты сидишь на стуле…              «Ага, концерт был только вчера, я еще не успел забыть. И как, там было что-нибудь интересное?»              — Да не то чтобы, просто вспомнилось — ты мне так и не собираешься рассказать, как вызываешь слезы?              «Ты ведь знаешь, что волшебники никогда не раскрывают своих секретов.»              — Ну помощникам-то своим, наверное, можно?              «А с каких это пор ты мой помощник?.. Хотя-я… Может и расскажу. После тура. Но, справедливости ради, там нет ничего суперинтересного. У тебя скорее всего получится повторить на раз-два. Не могу же я допустить, чтобы ты вот так просто украл мой магнум опус.»              — Может и так, но это же просто болтовня. Все равно никто не сможем воссоздать то, как ты влияешь на публику, просто повторив инструкцию.              «…Лесть вам ничем не поможет.»              — Ну хен, ты же знаешь, что я говорю искренне.              «И не надо тут понижать свой голос — а, кстати, хватит так разговаривать со мной на людях! Ну вот, теперь такое чувство, будто я что-то эгоистично скрываю… Тебе оно точно надо? Знаешь ведь, как бывает… всякие фокусы сразу же перестают впечатлять, как только ты узнаешь, что за ними скрыто.»              — М-м, ты всегда будешь меня впечатлять, хен. Честно-честно. Но если ты правда не хочешь рассказывать, то и не нужно, хорошо? Я же просто хотел подразнить.              «Знаешь что, а давай. Я все расскажу. Раз уж ты мой парень, должны же быть у тебя какие-то привилегии. Сегодня вечером, идет?»              — Если что, я не тороплю! Когда ты вернешься, кстати?              «Да чтоб я знал… Есан тут согласился пошататься вечером по магазинам, так что и я, наверное, за ним увяжусь. А потом Чонхо хотел заехать в Волмарт. Он напишет чуть позже в общий чат, но можешь сразу мне сказать, если тебе что-нибудь нужно.»              — А если я скажу, что мне нужен только ты?              «Чон Юнхо, я убью тебя.»              — И я тебя люблю, хен. Развлекайся там, береги себя и возвращайся поскорее, ладно? Я скучаю.                            2025 (1) — Кинк на слезы              Сонхва, как быстро стало известно Юнхо после их первого раза, просто аномально тихий в постели. Ему даже сдерживаться не приходится — те редкие звуки, что покидают его губы, едва достигают самого Юнхо, не говоря уж об их соседях по общежитию. И поэтому за последние три года они, к их гордости, получили всего пять жалоб на шум: две из-за скрипа кровати (с которым они в итоге справились подручными средствами), еще две по вине самого Юнхо (которого, если что, тоже сложно назвать громким… ну если он только уж слишком сильно не увлечется своим любимым сценарием) и одну за тот раз, когда Сонхва совершил достойную похвалы попытку имитировать стоны. Они договорились больше никогда не вспоминать тот случай, хотя Минги до сих пор находит его просто уморительным.              Вот еще несколько примечательных открытий о Пак Сонхва (список не полон):                    · Оказывается, рвотный рефлекс у него все же есть.             · Однако тот не мешает ему делать просто крышесносные минеты.             · Его рот довольно чувствителен — настолько, что вполне может считаться эрогенной зоной.             · В первое время он каждый раз старался тщательно подготовить себя заранее, до тех пор, пока Юнхо не выклянчил бразды правления в свои руки.             · А еще, по какой-то причине его просто поразительно легко довести до слез.       — Я вроде бы стараюсь не спешить, как ты и просил, — Юнхо часто моргает, приподняв брови и изображая прям-таки святую невинность. — И почему ты до сих пор выглядишь так, будто тебя тут мучают, хен?              Ни одно из его замечаний не является ложью, даже если отбросить тот факт, что перед этим он успел безо всякой жалости вытрахать из Сонхва первые два оргазма. И хотя реплики его уже заезжены до дыр и посему, очевидно, не требуют ответа, ему каждый раз без осечек удается вызвать ими полный слез суровый взгляд, разжигаемый притворной яростью. И если бы не тот факт, что Сонхва нужно дать своему горлу отдохнуть перед близящимся концертом, тот бы уже без сомнения обрушил на него парочку-другую красочных ругательств. Лично Юнхо больше всего любит классические обзывательства: придурок, мудак, извращенец, тупое животное — произнесенные чудесным надломленным голосом. Просто до боли очаровательно. Юнхо сомневается, что кто-то другой смог бы столь же убедительно играть у Сонхва на нервах и добиваться от него такой натуральной реакции — ну, с поправкой на то, что представление это подкрепляется лишь напускным недовольством и в основе его лежит любовь, а не истинное сопротивление.              Короче говоря, для таких игр они нашли друг в друге идеальных партнеров.              И пусть Юнхо понимает, что вынужденная молчаливость Сонхва — это последствия его же собственной несдержанности и импульсивной просьбы ему отсосать, ему все равно немного грустно. Разговоры — одна из редких возможностей услышать голос Сонхва во время секса, хотя и разговаривает тот не часто, в основном только отвечая на подначивания Юнхо — да, нет, прошу или отвали. Но сегодня Юнхо жаждет получить больше, особенно после того, как потратил столько сил, наряжая эту прелесть…              — Стой, не трогай…!              Ага, вот и оно.              Юнхо неопределенно хмыкает, жадно наблюдая, как Сонхва запрокидывает голову в беззвучном крике, пока он проводит большим пальцем по истекающей влагой головке его перевозбужденного члена. Вопреки слабой и вымученной просьбе того прекратить, подушечки его пальцев мягко сжимают плоть, после чего проскальзывают вниз по всей длине члена и касаются охватывающей его основание голубоватой полоски ткани с прелестным бантиком. Сонхва рвано дергает бедрами, а затем пихает Юнхо коленом в бок в наказание за мучения. Удар едва ощутим, но Юнхо шумно втягивает воздух, преувеличенно изображая боль. В отместку он чуть крепче сжимает в руке член и резко толкается в хена, попадая прямо в желанную точку. И пусть в своем возмездии он надеялся услышать стон, пожинает он в итоге задушенный всхлип. Который его ни капли не разочаровывает.              — Гхм—!              — Что, прости? Я не расслышал.              Раздраженно цокнув языком, Сонхва закрывает лицо локтем, но все равно повышает голос, рискуя заработать шестую жалобу в их копилку:              — Ты просто чудовище!              Юнхо сглатывает. Нежность, переполняющая его, так сильна, что все остальные чувства словно тускнеют, и ему кажется, что она вот-вот разорвет его изнутри и польется через край. Интересно, Сонхва осознает, что плачет так сильно, что речь его совершенно невнятна? Есть ли у него хотя бы малейшее представление, насколько беспомощным он сейчас выглядит? Ничто в нем больше не напоминает всеми любимого безупречно-собранного айдола Пак Сонхва, который является публике под светом софитов: всклокоченные волосы, размазанные по щекам слезы, усыпанные алыми и фиолетовыми засосами шея и грудь, а в довершении — засохшие пятна спермы на животе. Не будь он сейчас так занят рыданиями, уткнувшись в изгиб собственного локтя, он бы уже давно покрывал Юнхо отборным потоком ругательств. И пусть тот бесконечно восхищается и преклоняется перед его сценическим образом, но видеть эту сторону Сонхва — сторону, что открывается одному лишь Юнхо…              Я так чертовски сильно тебя люблю.              Он, должно быть, произнес это вслух, потому как в одно мгновение вся обида на лице Сонхва испаряется. Его опухшие мокрые глаза широко распахиваются и поднимаются на Юнхо в явном недоумении. Проморгавшись, он пытается прощупать почву и неловко похлопывает Юнхо по руке. И этот прохладный жест чуть ли не выкидывает Юнхо из образа во второй раз, заставляя душить рвущийся смех. Ну нельзя же быть настолько милым.              — И я те… — не закончив, Сонхва замолкает и хмурится, когда Юнхо с самодовольной улыбкой легонько проводит костяшками пальцев по его члену в молчаливом предостережении. — Ой, да иди ты… Если хочешь и дальше болтать подобные гадости, может начнешь им соответствовать и прекратишь уже надо мной издеваться?              — Сначала ты бесился из-за того, что я вынудил тебя кончить без рук, а теперь, когда я тебя трогаю, тоже ругаешься?              Ну ладно, это возмущенное восклицание получилось более драматичным, чем он рассчитывал, — уже второй страйк за ночь. Поджав губы, Сонхва отворачивается, и Юнхо приходится прокашляться в кулак. В попытке избавиться от смущения он льнет ближе, принимаясь покусывать Сонхва шею и оставлять на коже свежие метки. Но, как они не стараются, у Сонхва все равно вырывается тихое хихиканье, когда Юнхо, будто песик, облизывает его влажную щеку. Под солоноватыми слоями слез и пота тот чувствует какую-то необъяснимую сладость.              — Кажется, я слишком сильно тебя разбаловал. Что же нам с этим делать?              Завершает свою реплику Юнхо ласково целуя Сонхва в лоб, затем его шею обхватывают сильные руки, и он послушно дает утащить себя в объятия. С блестящими глазами Сонхва мягко прикусывает его нижнюю губу.              — Ты просто невыносим.                            2025 (2) — Сильнее всего я люблю твою улыбку              — Юнхо, я тебя люблю.              Брикет масла, выскользнув из его пальцев, шлепается на пол.              — …Чего?              — А что?              — Ты обычно не говоришь такое.              — А вот и говорю.              — Нет, не говоришь. Ты берешь и идешь в шесть утра за продуктами, потому что неделю назад я мельком упомянул, что хочу французских тостов…              — Не важно. Но раз уж я не ответил тебе вчера, то подумал, что стоит сказать сегодня, — перебивает его Сонхва, продолжая сосредоточенно взбивать яйца. Волна румянца спускается от его ушей до самой шеи, и его голос постепенно понижается до тихого бормотания себе под нос. — Я что, правда никогда этого не говорю? Постараюсь тогда почаще…              Просияв, Юнхо широко улыбается. И хотя его ни капли не беспокоит, что Сонхва склонен выражать свои чувства скорее действиями, чем словами, слышать их чаще было бы очень приятно. Тем временем он забирает у Сонхва венчик, давая тому возможность заняться маслом. Этим утром ему удалось выхватить свежую буханку хлеба по отличной цене, и теперь у него особенно щедрое настроение, а поэтому план их состоит в том, чтобы каждому из них восьмерых досталось по куску. Ну если только они не запорют рецепт — в конце концов, французские тосты никто из них раньше не готовил.              Затянув потуже узел на фартуке, Сонхва ставит сковородку на плиту, начиная растапливать масло. Взгляд Юнхо задерживается на узле, и внезапно завтрак начинает терять для него всякую важность. Вовремя спохватившись и едва не опустив в смесь второй кусок хлеба, он решает, что стоит взять короткий перерыв.              А значит…              — Можно тебя поцеловать?              — Ты уже сто лет не спрашивал разрешения.              — Можем и возобновить традицию, раз уж мы с тобой взяли курс на вербальную коммуникацию.              На такое нахальство Сонхва только закатывает глаза. Однако это не мешает Юнхо засунуть свой язык ему в горло.              В конце концов они создают прекрасную иллюстрацию, почему именно отвлекаться во время готовки — это плохая идея: к тому моменту, когда Сонхва вспоминает про включенную плиту, масло полностью выжаривается, чуть ли не вызвав включение пожарной сигнализации, а первый кусок хлеба размокает до кашеобразного состояния. Остатки тоста они выбрасывают в скорбном молчании, которое быстро нарушает взрыв истерического смеха. Со слезами на глазах Сонхва буквально заходится хрипом, а Юнхо чувствует, как его собственные щеки начинают болеть от улыбки.              Счастье на лице Сонхва настолько ослепительно, что у Юнхо перехватывает дыхание — а ведь правду говорят, что Солнце — тоже звезда. Повинуясь удушающему восторгу, он льнет к Сонхва и снова его целует.