Белая гортензия

      Пластиковый кирпичик застревал в неподходящем пазе. Питер с легким раздражением потянул за него, чувствуя, как хлипкая конструкция замка в его руках угрожающе подрагивает. Рядом Морган, устроившись по-турецки на персидском ковре, смотрела на него с безраздельным доверием, положив подбородок на сложенные ручки.       — Он не хочет слушаться, — констатировала она, указывая пальчиком на непокорный элемент. — Может, он волшебный?       Питер усмехнулся, откладывая в сторону инструкцию, пестревшую замысловатыми диаграммами.       — Все кирпичики здесь волшебные, Морган. Просто у каждого свой характер. Вот этот, — он потряс непослушную деталь, — явно упрямец, но мы с тобой упрямее.       Он смог заставить свои пальцы, обычно такие проворные за работой с паутиной или схемами в мастерской мистера Старка, двигаться с обдуманной, почти церемониальной медлительностью. В этом доме у озера сама скорость казалась кощунством. Здесь время текло иначе — плавно, как воды озера за окном, омывая берега их новой, хрупкой реальности. И Питер, силясь не нарушить эту гармонию, играл свою роль со всей тщательностью, на какую был способен.       — Он должен охранять принцессу, — напомнила Морган, её голос был серьезным, каким бывает только у детей, погруженных в игру. — От злого колдуна.       — От злого колдуна, — кивнул Питер, аккуратно вдавливая кирпичик на место. — И от огнедышащих змей, и от… армии пластиковых скелетов.       Морган засмеялась, и этот звук — чистый, безудержный, лишенный всякой уловимой грусти — на мгновение согрел его изнутри, но тепло тут же сменилось привычным, леденящим чувством вины. Он сидел здесь, в безопасности, среди красоты и покоя, собирая игрушечный замок, в то время как мир, в котором жила Мэй, превратился в пыль и пепел. Он дышал, а её легкие навсегда замерли. Он слышал детский смех, а её уши больше не услышат ничего.       — Ты лучший старший брат на свете, — заявила Морган, как бы подводя итог его мыслям, и обняла его за руку, прижимаясь щекой к его плечу. — Папа только делает вид, что понимает в замках, а на самом деле он хочет приделать к башням ракетные установки.       Слово «брат» отозвалось в нем глухой, ноющей болью, будто где-то глубоко в теле лопнул крошечный сосуд. Он невольно напрягся, спина выпрямилась, становясь неестественно прямой, а пальцы сами собой сжали кирпичик. Он заставил себя выдохнуть, расслабиться. Это была его мантра, его щит.       «Расслабься. Улыбнись. Они не должны знать»       — Твой папа видит мир… особенным, — тщательно подбирая слова, сказал Питер, высвобождая руку, чтобы положить её ей на голову. — Он мыслит категориями глобальной безопасности, а наша задача локальная — защита принцессы и её единорогов.       Он позволил себе на мгновение уткнуться носом в её шелковистые волосы, впитывая этот простой, детский запах шампуня с ароматом клубники и что-то ещё, неуловимо сладкого, возможно, следа от маршмеллоу, поджаренных у камина. Это был запас жизни, нормальности, семьи, всего того, что он потерял и что ему так щедро, так бездумно предложили снова. И всё же, это объятие, эта безусловная детская любовь были одновременно и бальзамом, и ядом. Потому что напоминали ему о другой любви — запретной, безнадежной, пожиравшей его изнутри с тихим, неумолимым постоянством часового механизма.       Непрошеные мысли, как всегда, понеслись в прошлое.       Пыль висела в воздухе неподвижными, зловещими облаками, окрашенными в багровый свет аварийной сигнализации. Каждый вдох Питера обжигал легкие, смесь гари и бетонной крошки. Он прислонился к обломку стены, чувствуя, как дрожь пробегает по его изможденному телу. В ушах стоял оглушительный отзвук последнего удара, эхо только что отгремевшего кошмара.       — Мэй? — его голос прозвучал хрипло, почти неслышно сквозь этот звон.       — Питер! — отозвался знакомый, такой родной голос. Он прозвучал устало, но твердо.       Сердце Питера дрогнуло от облегчения.       — Мэй? Я тут! Я здесь! — Он поднял голову, и сквозь пелену пыли увидел её. Мэй уже шла к нему, её фигура, такая знакомая и дорогая, опиралась на перекошенную балку, сажа и пыль покрывали лицо маской усталости, волосы были растрепаны, но он видел её живые, лучистые глаза. — Всё в порядке, — выдохнул он, обнимая её, впитывая дрожь её тела, чувствуя, как его собственное напряжение начинает понемногу отступать.       Она облегченно выдохнула ему в плечо, и в его голове пронеслась единственная, ясная мысль: «Мы живы. Мы вместе!» Это было хрупкое, драгоценное чудо, вырванное из пасти ада.       — Всё в порядке, — повторил он, и в её глазах, пристально смотрящих на него, он не увидел ни тени страха, только бесконечную, материнскую заботу, тот самый взгляд, что проверял его сбитые коленки в детстве. — Живы, здоровы, да?       — Да, грохнулась сильно… — кивнула она, и он почувствовал, как гигантская глыба вины и страха начинает понемногу откатывать от его сердца. Ад закончился, Гоблин повержен, а сейчас приедут врачи, помогут Стрэнджу, всё наладится… Они пройдут через это вместе.       — Это всё я виноват! Зря я не послушал Стрэнджа… — вырвалось у него, и старая рана сомнений снова разверзлась в его душе.       Но она, как всегда, нашла силы успокоить его. Её голос прозвучал как бальзам.       — Нет! Ты всё верно сделал. Они бы погибли… Ты правильно поступил!       — Наверное, я слишком много на себя взял… — прошептал он, чувствуя тяжесть всех миров на своих плечах.       — Что? Наслушался Нормана? — в её голосе внезапно зазвенела сталь, и легкая, почти невидимая тень раздражения скользнула по её лицу. — Насчет высокой морали? Брось! — Питер попытался что-то сказать, найти оправдание, но она твердо, почти властно остановила его. — Послушай меня. Тебе дарована… огромная сила. Запомни, Питер, с большой силой приходит большая ответственность…       — Знаю… — выдохнул он, и эти слова отозвались в нем эхом из другого времени, из другой потери.       — Ну, идем отсюда! — В этот миг абсолютной, блаженной уверенности, в момент, когда будущее снова казалось возможным, мир рухнул. На этот раз беззвучно, подло и неотвратимо. — Сейчас, только отдышусь…       Мэй неуверенно и шатко остановилась, и её ноги вдруг подкосились, как будто кто-то выдернул землю из-под её ступней. Тело Питера среагировало быстрее разума, рефлексы паука сработали раньше, чем успел сформироваться ужас: он бросился вперед, подхватив её, не дав упасть, и осторожно, с трепетной нежностью, с какой держат хрустальную вазу, опустил её на холодный, заваленный пол, продолжая поддерживать спину. Его руки сами потянулись к её лицу, ладони прикоснулись к её щекам, пытаясь поймать взгляд, вернуть к себе. — Что с тобой? Тебе плохо?       — Хорошо… — прошептала она, и в её голосе не было ни боли, ни тревоги.       — Ну, тогда в чем дело? — в его голове что-то щелкнуло, сломалось. Белый, оглушающий шум накатил волной, смывая все мысли, все логические цепочки. Он не понимал: секунду назад она улыбалась, говорила об ответственности, поддерживала его. Её слова ещё висели в воздухе, а реальность уже менялась.       — Надо чуть-чуть… дух перевести.       — Ну, конечно, давай я подожду, куда нам торопиться, — заботливо, почти умоляюще сказал Питер, всё ещё отказываясь верить в надвигающуюся катастрофу. Они должны были выбраться, они должны были быть в безопасности. — Ты передохни, а потом мы с тобой к доктору, да?       Его взгляд, бегающий, полный беспокойства, скользнул вниз, туда, где его рука поддерживала её спину. И он увидел темное пятно, алое, влажное. Оно медленно, с ужасающей, неумолимой настойчивостью расползалось по светлой ткани её кофты. Пятно, которого не был, которого не могло быть. Секунду назад, когда он обнимал её, её кофта была чистой!       Ледяная волна ужаса, стократ сильнее любой физической боли, смыла всё облегчение, надежду, саму способность мыслить. Дыхание застряло в горле комом, сердце, бешено стучавшее секунду назад, замерло, словно между ударами провалилось в ледяную бездну.       — Ну что ты…       — На помощь! — его крик вырвался хриплым, разорванным, чужим звуком, полным животного отчаяния. — Помогите! Нужна скорая!       Он судорожно, с силой, которой не контролировал, рванул её кофту, пытаясь добраться до раны, увидеть, оценить, остановить неумолимое. Пальцы, обычно такие ловкие и точные, теперь дрожали и скользили, предательски беспомощные. Он увидел рану, ужасную, смертельную, и всем своим существом, каждой клеткой, своим проклятым паучьим чутьем, которое безжалостно, настойчиво шептало ему правду, понял: «Ты опоздал. Она уходит».       — В чем дело?       — Всё в порядке… Всё хорошо, всё хорошо, — затораторил он, и слова стали липкими, бессмысленными, пока его глаза сами собой заполнялись слезами, которые он уже не чувствовал и не мог сдержать.       — Надо только… перевести дух, — прошептала Мэй, и её взгляд, полный той же бесконечной нежности, что и всегда, был устремлен на него, успокаивая, прощая.       — Да ты не торопись, я с тобой. — Но он был беспомощен. Он, Человек-паук, останавливавший мчащиеся поезда и поднимавший обломки зданий, был бессилен перед тихим, неумолимым угасанием жизни в глазах самой родной ему женщины.       Она смотрела на него, и в её потухающем взгляде не было ни тени боли, ни страха, только безграничная, всепрощающая любовь. Та самая любовь, что согревала его всю жизнь, с самого детства.       Питер сидел, не двигаясь, окаменев, всё ещё держа её в своих объятиях. Её тело стало тяжелым, чужим, безжизненным, голова бессильно лежала на бетонном обломке. Он смотрел на её лицо, на котором застыло выражение не боли, а умиротворенного покоя, будто она нашла ответ на самый главный вопрос.       — Мэй?.. — его голос был слабым, детским шепотом, но она не откликнулась. Её рука, которую он сжимал, безвольно выскользнула из его ослабевших пальцев и упала на пол. — Мэй? Пожалуйста, посмотри на меня!       Боль нахлынула на него такой сокрушительной волной, что ему показалось, будто его собственное существо разорвано на части. Мир сузился до размеров этого пыльного, разрушенного фойе, и в этом мире не было никого, только он и холодное, бездыханное тело женщины, которая была ему матерью.       — Мэй? Мэй?! Что ты делаешь, Мэй?! Пожалуйста, не молчи! Проснись! Ответь мне!       Он чувствовал, как последнее тепло медленно, необратимо уходит из её тела, сменяясь леденящим, чужеродным холодом смерти. Он чувствовал, как его собственная душа, его жизнь, его будущее утекают вместе с ней, вливаясь в эту вселенскую, бессмысленную пустоту, что зияла теперь в его груди.       Он был Человеком-пауком, но в тот миг он был просто мальчиком, сидевшим на грязном полу в обнимку с трупом своей тети. Мальчиком, который был абсолютно, необратимо, навсегда один.       — Прости… Прости, пожалуйста! Это всё из-за меня… — его шепот сорвался в надрывный, беззвучный стон. — Я тебя люблю!       И затем тишина, что наступила после. Тишина опустевшей квартиры, тишина в его собственной голове, где раньше звучал её голос, такой подбадривающий, веселый, любящий. Тишина, в которой он остался совершенно один. Сирота, никому не нужный паук в центре своей собственной разрушенной паутины.       Их появление в его жизни не было ни зрелищным, ни пафосным. Не было героической музыки или спецэффектов, они просто пришли. Тони Старк и Пеппер Поттс стояли на пороге его убогой съемной квартиры, как два титана, сошедших с газетных полос в его жалкую, разбитую реальность.       Пеппер выглядела собранной, её строгое пальто и идеальная прическа были броней против царящего вокруг хаоса, но Питер, с его обостренным восприятием, видел больше. Он видел легкую дрожь в её руках, сжатых в замок, и бездну сострадания в глазах, которую не могла скрыть никакая броня.       Тони же был… другим. С него словно сняли все его защитные слои, иронию, сарказм, браваду. Перед Питером стоял просто уставший, немолодой человек с глазами, в которых читалась такая же потерянность, как и у него самого. Глазами, видевшими слишком много смертей.       Старк не стал говорить пустых утешений, он не сказал «мне жаль» или «всё будет хорошо». Он шагнул вперед, и его рука — та самая рука, что держала щит, способный отразить любую атаку, та самая рука, что щелкнула пальцами во имя спасения вселенной, — легла ему на плечо.       — Всё, Паучок, — его голос был низким, хриплым от невысказанного. — Всё кончено. Ты теперь наш, ты слышишь меня? Ты не одинок. Никогда больше.       И тогда Пеппер, не говоря ни слова, просто обняла его. Её объятие было не таким, как у мистера Старка — не утверждающим, не якорным, оно было… материнским, безопасным, таким, в котором можно раствориться, перестать быть сильным, перестать быть героем, можно просто быть ребенком, которому больно. И в этом молчании, в этом простом жесте, была заключена вся правда — они не предлагали ему временное убежище. Они предлагали дом.       Они забрали его с собой в этот самый дом, пахнущий деревом и покоем. В мир, где его ждала комната с видом на озеро, где на кухне всегда пахло свежей выпечкой, а по утрам его будил не рев машин, а щебет птиц. В мир, где у него появилась младшая сестра, считавшая его своим героем, и приемная мать, заботливо следившая, чтобы он не забывал поесть. И…       Шорох в дверях вырвал его из липких объятий прошлого. В проеме, освещенный мягким светом из коридора, стоял мистер Старк.       Он не вошел, а как бы заполнил собой пространство дверного проема, прислонившись к косяку. Руки были засунуты в карманы поношенных джинс, в которых он, казалось, родился, а на лице застыло выражение, от которого у Питера перехватило дыхание. Это была не улыбка в её обычном понимании, не быстрая, ироничная усмешка, не снисходительная гримаса, а что-то гораздо более глубокое, более уязвимое. Мягкие морщинки у глаз, расслабленный рот, взгляд, потерявший всякую остроту и ставший просто теплым. Таким взглядом мистер Старк смотрел только на Пеппер и Морган. Таким взглядом он никогда не смотрел на Питера.       Но вот он смотрел. Смотрел на них обоих — на свою дочь, прильнувшую к Питеру, и на самого Питера, замершего с пластиковым драконом в руке, как на законченную картину, на нечто цельное и правильное.       Питер почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он застыл, превратившись в идола, боясь малейшим движением спугнуть этот миг. Он позволил своему взгляду, скользнувшему по лицу мистера Старка, задержаться на нем, напиться им, как жаждущий путник. Он изучал каждую деталь, каждую знакомую черту, будто видел их впервые.       Седины стало больше на висках с тех пор, как они вернулись. Старк шутил над ними, называя «сединами славы» или «налогом на бессмертие», но для Питера они были отметинами боли, которые Тони нес с собой, шрамами, оставленными бесконечной битвой. И он хотел… он не знал, чего он хотел. Прикоснуться к ним? Сгладить их? Взять часть этой боли на себя?       Морщины у глаз, глубокие, прорезавшие смуглую кожу были картой всех его улыбок — настоящих, не тех, что он надевал для камер, и Питер, затаив дыхание, мысленно перебирал в памяти те редкие моменты, когда вызывал эти морщины сам. Когда мистер Старк хвалил его за удачное решение в мастерской, когда Питер парировал его шутку, когда они вместе что-то чинили. Каждый такой миг он бережно хранил в самом сердце, как драгоценность.       Его руки, лежащие сейчас в карманах, но которые Питер знал до мельчайших подробностей — шрамы, следы ожогов, изящные, длинные пальцы, способные собрать и разобрать вселенную. Руки, которые могли с нежностью поправить очки на переносице Пеппер или с безумной яростью сжимать рукоять плазменного резака. Руки, которые однажды, дрожа от усталости, держали его, Питера, на развалинах космического корабля, не позволяя ему уплыть в небытие.       «Когда? — этот вопрос, вечный и мучительный, снова зазвучал в его голове. — Когда благоговейный трепет перед Железным Человеком, кумиром моего детства, переродился в это?»       В тихое, всепоглощающее безумие, которое заставляло его следить за звуком шагов в коридоре, узнавать их из тысячи? Которое заставляло сердце бешено колотиться от одного лишь запаха его одеколона, смешанного с запахом машинного масла?       Это началось не в один миг. Это был медленный, коварный процесс, подобный росту кристаллов в насыщенном растворе. Возможно, первая трещина появилась там, в ледяном вакууме космоса, внутри обреченного корабля Таноса, когда он, теряя сознание, прошептал: «Мне жаль…», чувствуя себя обузой, провалом, и услышал в ответ не упрек, а сломанный, но полный решимости шепот: «Всё в порядке». И мистер Старк не бросил его, а цеплялся за него, как за последнюю нить, связывающую его с человечностью.       Или позже? На пепелище их последней битвы, среди дыма и пепла, когда Старк, с лицом, искаженным болью и невероятным облегчением, схватил его за плечи, впиваясь в него пальцами, и сказал, и его голос дрожал от неподдельных эмоций: «Не смей, слышишь меня? Не смей повторять за мной! Ты должен быть лучше. Ты лучше». И в тот миг Питер увидел в его глазах не просто наставника, а человека, который боится потерять его, который видит в нем не просто протеже, а что-то большее. Что именно — он боялся себе признаться.       А может, все было гораздо прозаичнее, и оттого неисправимее? Он любил его за то, как тот, самый циничный человек на планете, смотрел на Пеппер — как на свое единственное чудо, как на доказательство того, что в этом хаотичном мире есть место для чего-то вечного и нетленного. Он любил его за то, как этот гений, этот титан, неуклюже, но с трогательной нежностью качал на руках крошечную Морган, напевая ей что-то невнятное под нос, и его голос, всегда такой резкий и уверенный, становился тихим, колыбельным, безопасным.       Он любил его израненное, слишком большое сердце, которое Тони так тщательно прятал под слоями сарказма, высокомерия и показного безразличия. Он любил его ум, его язвительность, его упрямство, его странную, исковерканную заботу. Он любил каждую его частицу, и это чувство было таким же всеобъемлющим и безнадежным, как и сама вселенная.       Он любил его тихо, преданно, как предан спутник своей планете, обреченный вечно вращаться вокруг неё, никогда не приближаясь, никогда не получая ответного притяжения. И на этой планете была его жизнь, его дом, его семья, всё, что у него осталось, и всё, что он боялся разрушить одним неверным словом, одним неосторожным взглядом, который выдаст всю глубину его запретного чувства.       Он любил преданно и безнадежно, как обреченный на смерть преступник любит своё последнее утро. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение были жестоким напоминанием: всё, что он имеет — это крохи с чужого стола, в то время как его сердце умирает от голода.       — Ужин, бандиты, — голос мистера Старка прозвучал спокойно, лениво-доброжелательно, врезаясь в его размышления. — Если, конечно, вы не планируете провести ночь в осаде от армии пластиковых врагов. Пеппер говорит, что лазанья ждать не будет.       Морган взвизгнула от восторга и потянула Питера за руку, заставляя его подняться.       — Пошли, Питер! Ты слышишь? Лазанья!       Старк наконец вошел в комнату, присел на корточки рядом с дочерью, и его плечо, теплое и твердое, почти коснулось плеча Питера. От него пахло машинным маслом, дорогим кофе, который он пил литрами, и чем-то неуловимо электрическим, острым, что было сутью самого Тони Старка — смесью гения, энергии и безрассудства. Питер замер, боясь пошевелиться, боясь сделать вдох слишком громко. Эта близость была одновременно и пыткой, и блаженством.       Она обжигала и леденила кровь.       — Грозный зверь, — серьезно заключил Тони, изучая их творение. Его взгляд скользнул по башням, по мостам, остановившись на фигурке дракона в руках Питера. — Прямо как тот, что пытался откусить мне голову в Шанхае. Помнишь, Паучок? Ты тогда умудрился залепить ему пасть паутиной так, что он начал пускать мыльные пузыри.       Он поднял взгляд на Питера, и снова эта улыбка. Та самая, отеческая, гордая. Улыбка, которая говорила: «Ты часть этого. Ты часть нас. Ты мой мальчик». Улыбка, которая возводила между ними незримую, непреодолимую стену. Улыбка, которая разбивала его сердце на тысячи осколков, и каждый осколок впивался в его душу, напоминая о его месте. О месте протеже, старшего брата, кем угодно, но только не тем, кем он хотел быть.       Он был его мальчиком, но никогда его мужчиной, никогда равным. Эта улыбка была эпитафией на могиле всех его надежд, которые он даже не успел похоронить.       Питер почувствовал, как в его горле встает плотный ком. Он сглотнул, но ком не проходил, а лишь сжимался, мешая дышать. Он кивнул, не в силах издать ни звука, боясь, что его голос выдаст все, что творилось у него внутри.       «Да, — пронеслось в его голове, пока он смотрел в эти карие глаза, видевшие рождение и гибель миров. — Я помню. Я помню каждый миг, проведенный с Вами. Каждую похвалу, каждую шутку, каждую нотацию! И я знаю, что это чувство убьет меня».       Он улыбнулся в ответ идеальной, отработанной, безмятежной улыбкой, которая не достигала его глаз. Улыбкой, которую он надевал, как маску, каждый день. Улыбкой, за которой скрывалась бездна его молчаливого отчаяния и безнадежной, всепоглощающей любви.       — Конечно, помню, мистер Старк, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Как же иначе.       Он сумел улыбнуться, ответить, сумел сделать вид, что с ним всё в порядке. Он был Пауком, умел держать удар, даже если этот удар наносило собственное сердце.       Старк, казалось, ничего не заметил. Он хмыкнул, подхватил Морган на руки, усадив её себе на плечо, откуда она тут же принялась командовать пластиковым драконом, представляя, что он летит.       — Тогда шевелись, а то лазанья остынет. Пеппер этого не простит никому, даже защитникам вселенной от армии пластиковых гоблинов, — бросил он через плечо Питеру, уже направляясь к выходу из комнаты.       Питер кивнул, сделав вид, что поправляет носок, чтобы выиграть секунду. Ему нужно было прийти в себя, собрать осколки своей маски в единое целое, пока никто не заметил трещин. Он глубоко вдохнул, пытаясь прогнать прочь странное, сжимающее ощущение где-то глубоко в груди, под грудной клеткой, как будто там застрял комок, горячий и колючий.       Он последовал за ними по коридору, глядя в спину мистера Старка, который нес Морган, и слушая её счастливый смех. Эта картина была настолько идеальной, настолько правильной, что ему снова стало физически больно. Он был частью этого, зрителем в первом ряду на спектакле под названием «Идеальная семья Старков», и он знал, что у него нет права желать большей роли.       На кухне пахло чесноком, базиликом и подрумяненным сыром. Пеппер, сняв с огня огромную форму с лазаньей, повернулась к ним, вытирая руки о полотенце. Её лицо, обычно собранное и деловое, сейчас было мягким, домашним.       — Наконец-то, — улыбнулась она. — Я уже думала, вы решили переехать в тот замок.       — Питер собирал самого страшного дракона на свете, мамочка! — протрубила Морган, сползая с отцовского плеча и летя к столу.       — Я вижу, — Пеппер перевела взгляд на Питера, и её улыбка стала чуть теплее, почти материнской. — Спасибо, что смотришь за ней.       — Да я… это ничего, — пробормотал он, опуская взгляд. Её благодарность была ещё одним кирпичиком в стене, отделявшей его от мистера Старка.       «Спасибо, что помогаешь с ребенком», не «спасибо, что ты здесь», не «мы рады, что ты с нами», а именно так, как благодарность добросовестной няне или старшему брату, исполняющему свои обязанности.       Они сели за стол, Тони разливал воду, Пеппер раскладывала лазанью по тарелкам, Морган с энтузиазмом рассказывала о подвигах своего дракона, а Питер пытался есть, делая вид, что слушает, кивая в такт. Но тот комок в груди никуда не девался, наоборот, он будто пустил корни, стал плотнее, больше. Он мешал глотать. Каждый кусок лазаньи приходилось буквально проталкивать вниз, преодолевая сопротивление.       — …так что я сказал, что без модифицированного стабилизатора вектор тяги будет гулять, а этот упрямец… — Тони что-то рассказывал о работе, обращаясь к Пеппер, но потом его взгляд скользнул по Питеру. — А ты что такой тихий, Питер? Лазанья не нравится или дракон все мысли занял?       Питер попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряженной.       — Нет, всё отлично, мистер Старк. Просто… немного устал.       — Он много со мной играл! — вступилась Морган, с гордостью глядя на Питера. — Он лучший строитель замков!       Тони посмотрел на него снова долгим, изучающим взглядом. Не как на ребенка, а как инженер на сложный, но интересный механизм, в работе которого он уловил сбой.       — Тебе правда ничего? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая нота искренней тревоги. Не «все ли в порядке с проектом», не «не подведи меня», а «всё ли в порядке с тобой». — Выглядишь бледным.       Это его внимание, эта забота, которую он так жаждал и так боялся, стала последней каплей. Комок в груди вдруг сжался, превратившись в тугой, невыносимый шар. Он перекрыл дыхание, и Питер судорожно глотнул воздух, но тот не проходил, горло сжалось спазмом.       — Я… — он попытался что-то сказать, но смог издать только хриплый, сиплый звук. Глаза сами собой наполнились слезами от недостатка кислорода. — Простите…       Он отодвинул стул, с таким грохотом, что Морган вздрогнула и притихла. Он не видел их лиц — Пеппер, застывшей с салфеткой в руке, Тони, нахмурившегося и привставшего. Он видел только расплывающиеся пятна. Ему нужно было уйти сейчас же.       — В туалет, — просипел он и, почти бегом, выскочил из кухни.       Питер не помнил, как добежал до ванной. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь и повернул замок с такой силой, что треснула пластиковая ручка. Тело выгнулось в немом крике, он уперся руками в раковину, судорожно хватая ртом воздух, который не желал заполнять легкие. Это было похоже на астму, но в тысячу раз хуже.       Он давился, кашлял, пытаясь выкашлять эту преграду. Слезы текли по его лицу ручьями, смешиваясь с потом. Он смотрел в слив раковины, на безупречную белизну керамики, и ждал, что вот-вот его вырвет от удушья.       И его вырвало, но не пищей, и не чем-то человеческим.       С очередным, мучительным, рвущим глотку спазмом, на белоснежную поверхность раковины выпал… цветок. Маленький. Нежный. Совершенный.       Белая гортензия.       Она лежала там, мокрая от его слюны и слез, идеальная и невозможная. Её крошечные лепестки были собраны в аккуратный шар, белизну которого нарушали лишь тончайшие, едва заметные прожилки самого бледного, ядовитого зеленого. Она пахла слабо, но отчетливо.       Питер отшатнулся от раковины, упираясь спиной в дверь. Он смотрел на цветок с таким ужасом, словно это была оторванная человеческая конечность. Его разум отказывался верить… Он провел рукой по лицу, смахивая слезы, тыкая пальцами в свои губы, пытаясь понять, не галлюцинирует ли он, но цветок был реальным. Он лежал там, на холодной белой поверхности, как самое натуральное, самое чудовищное доказательство его непонятного состояния за ужином.       «Как?.. — пронеслось в его голове. — Цветы… не растут… в легких… Это… невозможно…»       Он потянулся к нему дрожащей рукой, боясь прикоснуться. Пальцы коснулись лепестков, холодных, восковых, живых и мертвых одновременно. Он поднял цветок, такой легкий, почти невесомый, и абсолютно реальный.       Паника, которую он сдерживал все эти месяцы, вырвалась на свободу. Это не было простое удушье, это было что-то ужасное, не поддающееся логике, не вписывающееся в законы его вселенной. Что-то, что пришло извне.       Питер хотел кричать, рыдать, выбежать на улицу и кричать о помощи, но он не мог, потому что помощь означала бы вопросы, обследования, а тогда и Старк узнает. Узнает, что с ним творится что-то ненормальное, а Питер не мог этого допустить, не мог стать ещё одной проблемой, ещё одним грузом на его плечах.       Он разжал кулак, и измятый, испорченный цветок лежал на его ладони, как символ чего-то неправильного, запретного, отравляющего. Питер понимал, что это не лечится таблетками, сканерами Stark Industries. Это что-то иное, магическое.       Питер быстро сполоснул лицо, стараясь не смотреть на своё бледное, испуганное отражение в зеркале. Он смыл цветок в унитаз, следя, чтобы тот бесследно исчез в водовороте, а затем, все ещё дрожа, взял телефон.       Одно имя вертелось в голове, единственный человек во всей вселенной, кто мог столкнуться с чем-то настолько безумным. Пальцы порхали над клавиатурой, набирая сообщение. Он пытался придать своему тону оттенок иронии, бравады, но получалось только жалко и испуганно.       «Питер:       Доктор Стрэндж, у меня, кажется, проблема из разряда «магических». Не хочу никого тут пугать, но сегодня я... кхм... откашлял цветок. Да, я не опечатался — цветок. В нашей вселенной так не бывает, поэтому подумал, что это по Вашей части. Какая-то херня, по которой нет статьи в WebMD»       Питер послал сообщение и, выключив свет, прислонился к прохладной стене, скатываясь на пол. Он сидел в полной темноте, в тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием и приглушенными голосами из кухни, сжимал телефон в руке, как тонущий соломинку.       Через несколько минут телефон вибрировал, Питер вздрогнул и посмотрел на экран. Ответ Стрэнджа был кратким и без эмоций.       «Мистер Стрэндж:       Паркер, не делай поспешных выводов. Завтра в 15:00 я открою портал в твою комнату. Будь готов»       Питер выдохнул. Смесь облегчения и нового, леденящего страха затопила его. Он быстро ответил, пальцы дрожали.       «Питер:       Можно портал в какое-нибудь безлюдное место? Тут семья, а не хочу их пугать. И, пожалуйста, это между нами?»       Ответ пришел почти мгновенно.       «Мистер Стрэндж:       У причала. 15:00. Никого не предупреждай»       Питер откинул голову на стену и закрыл глаза. Завтра он узнает, что это за напасть, завтра он, возможно, узнает свой приговор, а пока ему нужно было вернуться за стол, улыбаться, слушать рассказы Морган, отвечать на вопросы Пеппер, смотреть в глаза мистеру Старку и делать вид, что с ним всё в порядке.       Он поднялся, опираясь на раковину, сделал глубокий вдох и вышел из ванной. В груди было подозрительно пусто и легко, словно после долгой болезни. Ему предстояло самое сложное — вернуться за стол и сделать вид, что ничего не произошло.       В коридоре он столкнулся с мистером Старком, который явно шел его проверять.       — Всё в порядке? — спросил Старк, взгляд сканировал Питера с присущей ему проницательностью. — Выглядишь... бледнее обычного.       — Да, просто... немного тошнит, — соврал Питер, пожав плечами и пытаясь придать лицу беззаботное выражение. — Наверное, переел перед ужином сладкого с Морган. Мои ошибки молодости.       Тони изучающе посмотрел на него ещё секунду, затем кивнул, хотя в глазах и осталась тень сомнения.       — Ладно. Пеппер оставила тебе лазанью, но если снова стошнит — уборка за тобой.       Питер заставил себя рассмеяться, и этот звук показался ему удивительно естественным. Возвращение за стол далось ему легче, чем он ожидал, Морган уже почти заснула над тарелкой, Пеппер убирала со стола, и атмосфера была спокойной, домашней. Он доел свою порцию под болтовню Пеппер о каких-то делах в фонде и шутки мистера Старка, кивал, улыбался и чувствовал себя величайшим обманщиком во вселенной.       А когда ужин закончился, и Тони с Пеппер ушли укладывать Морган, Питер остался один. Его охватило такое ясное, такое непреложное знание: это навсегда. Эта любовь, боль, молчание; он никогда не перестанет любить его, но и никогда не сможет сказать об этом. И этот разрыв между тем, что есть, и тем, что могло бы быть, будет только расти, пока не разорвет его пополам.       Ночь прошла тревожно. Питер ворочался, прислушиваясь к каждому покалыванию в груди, каждому першению в горле. Он боялся заснуть и снова закашляться, боялся, что следующий цветок выйдет прямо во сне и он проснется в лепестках, но приступ не повторился.       Следующий день тянулся мучительно долго. Он помогал Старку в мастерской, они чинили какую-то схему для нового прототипа Щ.И.Т.а. Питер работал на автопилоте, его пальцы выполняли привычные действия, пока разум витал где-то далеко, в Санктум Санкторуме. Он ловил на себе взгляд Старка и понимал, что тот заметил его рассеянность.       — Ты сегодня какой-то ватный, малыш, — заметил Тони, откладывая паяльник. — Уж не влюбился ли ты, наконец? Дай угадаю — та загадочная незнакомка из кофейни, что делает капучино с портретом кота на пенке?       Питер фыркнул, стараясь, чтобы это прозвучало естественно.       — Нет, мистер Старк. Просто... плохо спал.       — Гм, — Тони не выглядел убежденным, но оставил эту тему.       После обеда Питер под предлогом головной боли ушел в свою комнату. Он смотрел на часы. 14:30. 14:45. Сердце колотилось где-то в горле. В 14:55 он вышел из дома, бросив Пеппер на ходу, что идет прогуляться у озера, мол, голова болит, нужно подышать воздухом, и пошел по тропинке к старому, полуразрушенному причалу, чувствуя, как с каждым шагом тревога сжимает его всё сильнее. Воздух у озера был чистым и свежим, но ему казалось, что он всё ещё чувствует тот ядовитый аромат гортензии.       Ровно в 15:00 перед ним, без единого звука, разверзлась реальность. Это не было похоже на театральные порталы с искрами и ветром, которые создавал Стрэндж в бою, скорее просто дыра в воздухе, ровный золотистый круг, за которым виднелась знакомая ему библиотека Санктум Санкторума. Питер, не раздумывая, шагнул внутрь.       Портал закрылся за его спиной так же бесшумно, как и открылся. Он стоял в просторном зале с витражными окнами.       — Паркер, — раздался сухой голос справа. — Ты опоздал на 4,7 секунды. Я начал волноваться, что ты передумал и решил вместо этого заняться самолечением, поглотив учебник по ботанике.       Доктор Стрэндж стоял у одного из стеллажей, листая массивный фолиант. Он был в своей привычной синей тунике, Плащ Левитации неподвижно висел за его спиной, и выглядело так, будто Питер оторвал его от крайне увлекательного чтения.       — Я... я шел так быстро, как мог, — пробормотал Питер, чувствуя себя школьником, вызванным к директору.       — Очевидно, «так быстро, как мог» — это недостаточно быстро, — Стрэндж захлопнул книгу, и та сама улетела на полку. Он повернулся к Питеру, его пронзительный взгляд скользнул по нему с ног до головы. — Ну, так что у тебя там? Показывай и постарайся не приносить в мою библиотеку биологические образцы, не прошедшие санитарный контроль.       Питер глубоко вздохнул, собираясь с духом.       — У меня проблема… с дыханием.       Стрэндж поднял бровь.       — Существуют такие специалисты как пульмонологи, Паркер. Я же, на случай если ты забыл, Верховный Маг. Моя специализация — межпространственные угрозы и магические катастрофы, а не бронхиты.       — Это не бронхит! — выпалил Питер, его голос дрогнул. — Это меня душит буквально! Как будто внутри что-то растет и перекрывает дыхание, а потом... — он замялся, сглотнув, — потом я это откашливаю.       — Ты откашливаешь мокроту? Слизь? Какой-то инородный предмет? Выражайся конкретнее, — Стрэндж говорил с преувеличенным терпением, как с несмышленым ребенком.       — Цветы, — прошептал Питер, и ему стало жутко стыдно. Звучало это безумно.       В библиотеке повисла тишина.       — Повтори громче, — мягко потребовал Стрэндж.       — Цветы, — громче сказал Питер. — Я кашляю цветами! Чертовыми гортензиями! Они... выходят из меня, и я не шучу! Я не сумасшедший! Я проверил! Они настоящие!       Он замолчал, тяжело дыша. Паника, которую он сдерживал, начала душить его сильнее любого цветка. Стрэндж не двигался, изучая его с холодным взглядом.       — Описывай симптомы. Подробно, без паники и лишних эмоций, — приказал он. — Это диагностика, не исповедь.       — Ладно, хорошо, — Питер провел рукой по лицу, пытаясь собраться. — Сначала просто ком в горле, дышать тяжело, потом сильный спазм и сухой кашель, а в конце просто вылетает этот... этот цветок.       — Ощущения до и после? — Стрэндж подошел ближе, его взгляд стал пристальным.       — Сначала чешется внутри, как будто щекочут, а после, не знаю, легче дышать что ли, но ненадолго. Потом снова зуд.       — Покажи.       — Что?       — Горло! Покажи горло, Паркер.       Питер неуверенно запрокинул голову, Стрэндж поднес к его шее руку, пальцы окутало слабое золотистое сияние. Он водил ими в сантиметре от кожи, лицо было сосредоточенным.       — Любопытно, — пробормотал он. — Энергетические каналы блокированы органической материей с явным магическим сигнатурным следом. Не паразит, не проклятие в классическом понимании, скорее... эндогенная материализация.       Он отступил на шаг и снова поднял руки. На этот раз золотистый свет был ярче, теплые, вибрирующие нити магии вырвались из его пальцев и обвили Питера. Золотистый свет сконцентрировался у него на груди, и вдруг в воздухе проступил полупрозрачный образ.       Питер ахнул. Внутри его грудной клетки, точно повторяя контуры легких, цвел и колыхался призрачный куст. Тонкие, почти черные стебли опутывали его легкие, как лианы, а на них распускались те самые, идеальные, жуткие белые гортензии. Они пульсировали в такт его дыханию.       — Великий Агамотто... — тихо прошептал Стрэндж. Его надменное выражение лица сменилось на серьезное. — Так оно и есть. Ханахаки.       — Хана… что? — наконец выдавил он.       — Ханахаки, — повторил Стрэндж, опуская руки. Образ исчез. Его голос был безжалостно бесстрастным. — Магико-психосоматическое состояние. Возникает при сильной безответной романтической привязанности. Эмоциональная боль материализуется в виде растения, физически произрастающего в дыхательной системе. Корни питаются жизненной силой носителя.       — Но... это же безумие! — попытался возмутиться Питер, отчаянно пытаясь сохранить маску неведения. — Цветы... в легких...       — С точки зрения биологии — да, полное безумие, — согласился Стрэндж. — С точки зрения магии... довольно изящный, если не сказать эффективный, механизм самоуничтожения. Лечение, как ни странно, логично вытекает из этиологии.       Питер молчал, сжав кулаки. Он знал, что сейчас прозвучит.       — Три варианта, — Стрэндж перечислил их, как будто зачитывал инструкцию. — Взаимность чувств, смерть объекта привязанности или твоя собственная смерть от удушья, когда растение заполнит объем легких. Прогрессирование, согласно текстам, экспоненциальное.       — Уберите это! — голос Питера сорвался на фальцет. — Вы же Верховный Маг! Вы можете всё!       — Ошибаешься, — холодно парировал Стрэндж. — Я не всё могу. Это не внешняя инфекция, а твоё собственное подсознание, решившее прорасти наружу. Вырви одно растение — прорастет следующее. Можно замедлить процесс, но не остановить, пока не будет решена первопричина.       — Я... я не знаю, о чем Вы! — отчаянно солгал Питер, отступая на шаг. — Какая первопричина? У меня всё хорошо!       Стрэндж посмотрел на него с безразличной прямотой.       — Паркер, ты отвратительный лжец, знаешь? Ты знаешь с самого начала. Весь твой вид, эта паническая попытка отрицать очевидное... Ты не удивлен диагнозом.       — Значит, я умру, — просто сказал Питер. В его голосе не было вопроса. Это был приговор.       — Если ничего не изменится — да. Довольно мучительной смертью, должен сказать. Удушье лепестками... не самый приятный конец.       Стрэндж сделал шаг вперед, выражение смягчилось на один градус.       — Паркер, назови имя. Может, ситуация не так безнадежна, как ты думаешь. Иногда то, что кажется нам безответным...       — НЕТ!       Это прозвучало как выстрел: резко, громко, полное чистой, неразбавленной паники. Питер отшатнулся, как будто Стрэндж предложил ему прыгнуть с обрыва.       — Никто… никто не должен знать! Никогда! Вы не понимаете... — его голос дрожал. — Это невозможно. Просто... невозможно!       Стрэндж смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Он видел не просто испуганного подростка, а человека, загнанного в ловушку собственным сердцем.       — Они так важны для тебя? Настолько, что ты предпочитаешь смерть риску разрушить... что? Статус-кво? Твоё представление о том, как всё должно быть?       — Вы не понимаете! — повторил Питер, и в его глазах стояли слезы, которые он отчаянно сдерживал. — Это не статус-кво! Это... это всё, что у меня есть! Это мой дом, моя семья! Если я скажу... всё рухнет. Всё! И тогда... тогда у меня не останется ничего, даже этой иллюзии. Лучше умереть, зная, что они счастливы и не смотрят на меня с жалостью или отвращением.       Он умолк, тяжело дыша. Признаться в этом вслух было почти так же больно, как и кашлять цветами.       Стрэндж молчал, библиотека была тихой, как гробница. Наконец он вздохнул. Это был не тот раздраженный вздох, что был в начале разговора, а усталый, почти человеческий.       — Глупо. Невыразимо глупо. И, боюсь, типично для тебя, Паркер, — жертвовать собой ради чужого спокойствия.       — Так что, Вы... Вы не будете их информировать? — тихо спросил Питер.       — Врачебная тайна, — Стрэндж произнес это с неожиданной твердостью. — Даже для магов она существует. Твой выбор — твоя ответственность, но знай... — он снова посмотрел на Питера, и в его глазах вспыхнула искра магической силы, — ...если ты передумаешь, мой долг — сохранять стабильность этой реальности, а стабильности не способствует призрак Человека-паука, исторгающий флору из своего горла.       Питер кивнул, с трудом сглотнув ком, который был уже не магическим, а вполне физическим от сдерживаемых слез.       — Понятно.       — Тогда иди и постарайся не умирать. Мне бы не хотелось объяснять Старку, почему его протеже превратился в компост.       Он повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен.       — Спасибо.       — Не благодари. Я ничего для тебя не сделал. Иди и постарайся не закашляться лепестками на моем ковре на выходе.       Питер кивнул ещё раз и, не говоря больше ни слова, шагнул в портал, который Стрэндж открыл за его спиной, вышел на берег озера, а в груди было пусто и страшно.       Он сделал шаг по направлению к дому, и это движение показалось ему самым бессмысленным поступком в его жизни. Каждый вдох отныне был отсрочкой, каждый смех — ложью, каждый день — лишь приближением к той минуте, когда цветы заполнят всё пространство его легких и он просто перестанет дышать.       И самое ужасное заключалось в том, что даже зная это, он не мог заставить себя желать другого исхода, потому что желать излечения значило желать, чтобы его сердце перестало биться во имя Тони, а это было равносильно желанию собственной смерти ещё до того, как гортензии совершат свою работу. Он был заложником любви, которая была ему и палачом, и единственной причиной дышать.