Часть 2. Невыносимая забота
17 декабря 2025 г., 18:00
Питер пытался вести себя как обычно: помогал Морган, объяснял, почему небо синее, смеялся над шутками мистера Старка за завтраком, хотя его смех стал слишком громким и слишком быстрым. Он был похож на актера, который слишком старается сыграть свою старую роль, забыв, что зрители уже знают финал пьесы.
Но тело его предавало снова и снова.
Всё началось с мелочей. Легкое покашливание, которое он списывал на пыль в мастерской, небольшая одышка после бега с Морган по двору, которую он объяснял тем, что просто «не размялся». Он стал чаще отводить взгляд, прикрывать рот рукой, делая вид, что зевает, чтобы скрыть внезапно подкативший к горлу спазм.
Однажды утром, за завтраком, они сидели за большим деревянным столом, Пеппер разливала свежевыжатый апельсиновый сок, мистер Старк с утра засел за планшет с очередными чертежами, а Морган с воодушевлением рассказывала о сне, в котором её единорог подружился с динозавром. Питер слушал её, улыбаясь, и в этот момент почувствовал знакомый, ужасный зуд глубоко в груди. Он попытался сдержаться, сделать глубокий вдох, но это лишь спровоцировало новый, более сильный позыв.
Приступ кашля вырвался внезапно и грубо, разорвав идиллическую утреннюю атмосферу. Это был не легкий кашель, а сухой, лающий, рвущийся из самого горла. Питер резко отвернулся от стола, сжав в кулаке бумажную салфетку, и весь его организм напрягся в немой борьбе с невидимым врагом.
За столом воцарилась тишина, даже Морган замолчала, уставившись на него большими глазами. Питер чувствовал их взгляды на себе, тяжелые, полные тревоги. Он пытался откашляться, сделать вид, что всё в порядке, но его тело не слушалось. Наконец, спазм прошел, оставив после себя лишь легкий, предательский шелест в груди и абсолютную тишину в комнате.
Он медленно повернулся назад, пытаясь улыбнуться.
— Простите, — прохрипел он. — Видимо, крошка не в то горло попала.
Пеппер смотрела на него с открытым беспокойством.
— Питер, дорогой, ты уверен, что с тобой всё в порядке? Ты выглядишь бледным.
— Да, конечно, миссис Поттс, — он заставил себя сделать глоток сока, хотя глотать было больно. — Просто немного першит в горле. Аллергия, наверное, на… на цветение.
Он почувствовал горькую иронию своих же слов.
Тогда заговорил Тони, не поднимая глаз от планшета, но голос, обычно полный иронии или энергии, теперь был тихим и ровным, почти безразличным, и от этого в тысячу раз более опасным.
— Цветение, — произнес он, не как вопрос, а как констатацию факта. — Интересно, а на какое именно? Ведь вокруг озера в основном хвойные деревья. Или, может, у нас завелась какая-то особенная, невидимая глазу пыльца, которая действует избирательно только на одного человека в радиусе десяти миль?
Питер почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, ведь Тони Старк, человек, который видел его медицинские показатели после укуса паука, который знал, что его метаболизм справляется с большинством известных вирусов за часы, не мог поверить в такую жалкую ложь.
— Я… я не знаю, мистер Старк, — пробормотал Питер, опуская взгляд в свою тарелку. — Может, что-то новое зацвело.
— Может быть, — согласился Тони, наконец подняв на него взгляд. Его глаза были темными, пронзительными, сканировали Питера, словно рентгеновские лучи, выискивая малейшую трещину в его защите. — Надо будет посмотреть. Пятница, проанализируй местную флору на предмет новых аллергенов.
— Сделано, сэр, — раздался голос из потолка. — Анализ не выявил новых цветущих растений в радиусе пяти миль. Уровень пыльцы соответствует сезонной норме и не является раздражителем для организма мистера Паркера.
В воздухе повисло тяжелое, неловкое молчание. Ложь была разоблачена с такой легкостью, что это было почти унизительно.
— Ну, — Пеппер нарушила тишину, её голос был мягким, но настойчивым. — Значит, не аллергия. Питер, может, тебе всё же стоит к врачу сходить? Просто для проверки…
— Не нужно! — ответ Питера прозвучал слишком резко и быстро. Он тут же попытался смягчить его, добавив, — Я имею в виду, это же ерунда, само пройдет. Не хочу никого беспокоить.
— Беспокоить? — Тони фыркнул, откладывая планшет. — Парень, ты живешь в доме с бывшим оружейным магнатом, который превратился в филантропа, и его женой, которая управляет одной из крупнейших компаний в мире. Наше состояние покоя было нарушено в момент, когда я впервые надел костюм. Ты — не помеха, а часть семьи, так что не прикидывайся невинной овечкой.
Питер ничего не ответил, просто сидел, чувствуя, как жар стыда и страха разливается по его щекам. Он просто не мог смотреть им в глаза.
После завтрака он попытался скрыться в своей комнате, сославшись на головную боль, но Тони остановил его в коридоре.
— Эй, — он положил руку ему на плечо, и Питер вздрогнул от неожиданности. — Серьезно, если что-то не так — говори. Ладно?
Голос был неожиданно мягким, почти отеческим, и это ранило Питера больнее, чем любая ярость. Он видел искреннюю заботу в глазах мистера Старка, и это знание было для него пыткой.
— Всё в порядке, мистер Старк, — он снова солгал, глядя куда-то в сторону. — Просто устал.
Тони смотрел на него ещё несколько секунд, затем кивнул и убрал руку.
— Как скажешь.
Но Питер видел в его взгляде, что тот не поверил ни единому слову.
Дни сливались в череду мучительных попыток казаться нормальным. Приступы учащались, и теперь ему приходилось прятаться в ванной по нескольку раз в день, прижимая к лицу полотенце, чтобы заглушить звук своего удушья. Он начал носить с собой темные платки, ведь на светлых оставались следы земли и слюны, а однажды он с ужасом обнаружил на одном из них крошечный, полураздавленный белый лепесток. Он смыл его в унитаз, следя, чтобы ничто не уцелело.
Питер становился тенью самого себя, бледной, молчаливой, избегающей любого физического контакта. Он боялся, что они почувствуют, как что-то шевелится у него внутри.
Однажды вечером, проходя мимо приоткрытой двери кабинета мистера Старка, он услышал приглушенные голоса, и замер, прижавшись к стене.
— …не похоже на простуду, Тони, — это был голос Пеппер, полный беспокойства. — Он тает на глазах, почти ничего не ест, бледный как полотно. Я сегодня зашла в его комнату, а он спрятал что-то под подушку. Выглядел так, будто его поймали на месте преступления.
— Знаю, — голос Старка звучал устало, но в нем слышалась стальная решимость. — Я всё это видел. Игры в прятки закончились, хватит это игнорировать.
— Что ты собираешься делать?
— Завтра, — сказал мистер Старк, и его слова прозвучали для Питера как приговор, — сюда приедут три лучших пульмонолога мира. Я привезу всё диагностическое оборудование из главной лаборатории Stark Industries, и мы отсканируем его вдоль и поперек, возьмем всевозможные анализы и найдем эту чертову причину. И мы её исправим, что бы это ни было.
Питер не стал слушать дальше. Слова мистера Старка — «лучшие пульмонологи мира», «диагностическое оборудование», «найдем причину» — прозвучали для него как погребальный звон. Он отшатнулся от двери, и ноги сами понесли его прочь, подальше от этого места, от этого приговора, вынесенного с такой любовью и такой неотвратимостью.
Он уже почти добежал до своей комнаты, когда его паучий слух, этот проклятый дар, уловил нечто, заставившее его застыть на месте, вцепившись пальцами в косяк собственной двери. Питер честно не хотел слушать, пытался заставить себя не слышать, но это было невозможно.
Из кабинета донесся тихий, прерывистый вздох Пеппер.
— Тони, я так боюсь, — её голос, всегда такой уверенный и собранный, сейчас дрожал. — Он выглядит таким хрупким… Я не могу это видеть.
Последовал звук шагов, мягкий шелест ткани.
— Эй, эй, всё будет хорошо, — это был голос мистера Старка, но не тот, что звучал минуту назад — жесткий и решительный, а тихий, бархатный, таким, каким он говорил только с Пеппер и Морган. Голосом, от которого у Питера заходилось сердце. — Смотри на меня. Мы справимся. Мы всегда справляемся.
— Но что, если это что-то серьезное? Что-то, что не лечится? — в голосе Пеппер слышались слезы.
— Тогда мы найдем способ обойти это. Мы изобретем лекарство, перепишем медицинские учебники, если понадобится, но мы не сдадимся.
Питер слышал, как Старк обнял её, слышал этот тихий, успокаивающий шепот, который нельзя было расслышать обычным ухом, слышал, как Пеппер уткнулась лицом в его плечо.
— Он наш, Пеппер, — прошептал Тони, а в его голосе была такая безусловная, такая безоговорочная нежность, что Питеру показалось, будто ему в грудь воткнули раскаленный нож. — Наш мальчик. И мы не позволим его забрать. Я обещаю.
Эти слова — «наш мальчик» — стали последней каплей. Они не были произнесены с той отеческой гордостью, что раньше согревала его, они прозвучали как печать на его судьбе, и навсегда определяли его место. Сын. Протеже. Часть семьи.
Комок в его горле, до этого бывший просто плотным и колючим, вдруг ожил, и теперь не просто мешал дышать, а зашевелился, распушился, выпустил десятки невидимых колючих усиков, которые впились в слизистую, в мышцы, в самое нутро.
Питер подавился, и звук, полный паники и боли, вырвался из него; он понял, что не сможет сдержать это. Не здесь, не сейчас, когда они находятся в двадцати шагах, обнявшись, такие цельные и идеальные.
Он рванул вперед, не в свою комнату, а в ванную, что была ближе, влетел внутрь, захлопнул дверь и повернул замок. Питер упал на колени перед унитазом, тело выгнулось в немой судороге. На этот раз это было не просто удушье — легкие разрывались изнутри не цветком, а целой оранжереей. Он давился, кашлял, слезы и слюна текли по лицу, смешиваясь в соленую горечь. Он чувствовал, как лепестки, стебли, целые соцветия рвутся из него наружу, царапая горло, заполняя рот горьковатым, землистым вкусом. Это было насилие, извержение.
Когда наконец спазм прошел, он, задыхаясь, опустил голову на холодный ободок унитаза. Перед его затуманенным взглядом лежало доказательство его болезни, позора, обреченности. Не один идеальный цветок, а целая горсть белых, нежных, жутких гортензий. Они лежали в воде, как похоронный букет, подаренный ему его собственным сердцем.
Питер смотрел на эти красивые, совершенные цветы, и чувствовал только отвращение. Они были символом его любви, самой чистой, самой сильной и самой запретной любви, которую он когда-либо испытывал.
Медленно с трудом он поднял руку и нажал на спуск, вода с ревом унесла в небытие лепестки его души. Он остался сидеть на холодном кафельном полу, прислонившись к стене, и слушал, как его собственное дыхание свистит в опустошенных израненных легких.
Сквозь стены доносился смех Морган, мистер Старк что-то сказал Пеппер, и она тихо рассмеялась в ответ. Они были счастливы. Они были семьей, а он сидел здесь, в одиночестве, в луже собственных слез и слюней, с садом смерти, цветущим у него в груди.
Утро пришло для Питера слишком быстро. Солнечные лучи, казалось, насмехались над мраком, поселившимся в его душе. Питер вышел из своей комнаты, чувствуя себя приговоренным, идущим на эшафот. Он был готов к бою, который не мог выиграть, но был обязан дать.
Идиллическая гостиная с панорамными окнами на озеро была неузнаваемо преображена: безупречные хромированные поверхности сканеров Stark Industries и сложные диагностические кресла выглядели чужеродными, почти кощунственными на фоне потертого дивана и разбросанных игрушек Морган.
Три пульмонолога с мировыми именами, похожие на инопланетных посланцев в белых халатах, тихо переговаривались у главного терминала, а в центре этого хаотичного порядка, словно командующий перед решающей битвой, стоял мистер Старк. Он был в своей стихии — мире технологий и решений, но сегодня в его осанке, в резких движениях рук, угадывалась не уверенность, а почти отчаянная энергия.
— Все системы на сверхчувствительность, — отдавал он распоряжения инженерам по голосовой связи. — Я хочу видеть каждую альвеолу, каждый капилляр. Если там есть пылинка, я должен знать, откуда она и какого цвета.
Его взгляд упал на Питера, застывшего в дверях, и на мгновение в глазах мелькнула тревога, спрятанная за маской деловитости. Он попытался снять напряжение своей коронной бравадой.
— А, наш пациент! — его голос прозвучал нарочито бодро. — Не бойся, малыш, это не опыты. Просто решил провести плановый апгрейд твоей дыхательной системы. Будешь первым подростком с легкими версии 2.0 и с функцией встроенного ароматизатора... хм, ладно, с этим пока подождем.
Шутка повисла в воздухе, никем не подхваченная. Питер не улыбнулся, он просто стоял, бледный, с темными кругами под глазами, но с неожиданно прямой спиной. Пеппер, наблюдавшая за происходящим с порога кухни, подошла к нему и мягко коснулась его руки.
— Всё будет хорошо, Питер, — прошептала она. — Они просто хотят помочь.
Он кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности, которые были бы новой ложью.
Старший из врачей, седовласый мужчина с умными, внимательными глазами, сделал шаг вперед.
— Мистер Паркер, я доктор Эверик. Мы готовы начать с неинвазивного мультиспектрального сканирования. Это совершенно безболезненно. Пожалуйста, пройдемте.
Он жестом указал на кресло, похожее на футуристический стоматологический аппарат. Врачи замерли в ожидании, а Старк смотрел на Питера, и его пальцы нервно барабанили по планшету. В этот момент Питер понял, что отступать некуда. Стена, которую он выстраивал все эти дни, должна была быть возведена до конца.
Он не двинулся с места.
— Нет.
В гостиной воцарилась тишина, даже Пятница не издал ни звука. Тони моргнул, словно не веря своим ушам.
— Что? — его голос прозвучал глухо.
— Я сказал, нет, — повторил Питер. Его собственный голос был низким, ровным и невероятно твердым, не было истерики, не было страха, только окончательная, выстраданная решимость. — Я не буду этого делать.
Тони отложил планшет, медленно, как хищник, оценивающий добычу.
— Питер, — его тон стал опасным. — Это не обсуждение. Ты болен, и мы здесь, чтобы помочь. Не усложняй.
— Я не усложняю. Я отказываюсь, — Питер не отводил взгляда. Он смотрел прямо в глаза мистера Старка, и впервые за всё время их знакомства в его взгляде не было ни тени подобострастия или юношеского восторга. Только холодный, безжалостный огонь отчаяния.
Раздражение Тони, копившееся все эти дни, прорвалось наружу.
— Хватит нести чушь! — голос гремел, эхом отражаясь от стен. Врачи невольно отпрянули. — Ты кашляешь так, будто твои легкие пытаются сбежать! Ты не ешь, не спишь, ты прозрачный! Я не позволю тебе просто так сдаться!
— Я не сдаюсь! — впервые голос Питера дрогнул, и в нем прорвалась обида. — Я просто не хочу, чтобы Вы это делали!
— А что насчет того, чего хочу я? — Тони шагнул к нему, сокращая дистанцию. Его лицо было искажено гневом и страхом. — Я хочу, чтобы ты был жив и здоров! Я не буду стоять в стороне и смотреть, как ты... как ты угасаешь из-за какого-то упрямства!
— Это не упрямство!
— Тогда что? Объясни! Дай мне хоть одну причину, почему ты отказываешься от помощи?
Причина висела между ними невысказанная, запретная, от которой у Питера перехватывало дыхание сильнее, чем от любого цветка в груди, но он не мог её назвать, мог только стоять на своем.
— У меня есть свои причины, — сквозь зубы произнес он.
— Великолепно! «Свои причины»! — Старк взметнул руками в театральном жесте отчаяния. — И они, конечно, гораздо важнее медицинских показаний и здравого смысла? Ты подумал о Морган? О Пеппер? Обо мне? Или ты настолько погрузился в свои подростковые драмы, что забыл, что есть люди, которые о тебе беспокоятся?
Эта фраза ранила глубоко, как удар ниже пояса. Питер почувствовал, как по его лицу разливается жар.
— Это не драма! — его голос сорвался на крик. — Вы ничего не понимаете! И Вы не можете просто прийти и приказать мне! Я не Ваш солдат и не Ваш...
— НЕТ, Я ТВОЙ ДРУГ! — заревел Тони в ответ, его лицо приблизилось к Питеру. — Я тот, кто забрал тебя сюда! Кто дал тебе кров! Кто несет за тебя ответственность! И я не позволю тебе совершить самоубийство прямо у меня на глазах!
Их крики гремели под потолком, сталкиваясь, как два шторма. Пеппер пыталась вмешаться, но её голос тонул в этой буре. Врачи смотрели на пол, чувствуя себя неловкими статистами.
И тут в дверях гостиной появилась маленькая Морган в пижаме с единорогами. Она стояла, прижимая к груди истрепанного плюшевого зайца, её огромные, темные глаза, точь-в-точь как у отца, были полны слез, нижняя губа дрожала.
— Папа... — её тонкий, испуганный голосок прорезал воздух. — Питер... Пожалуйста, не ругайтесь... Мне страшно...
Оба замерли одновременно. Тони резко обернулся, и весь его гнев словно вытек из него, оставив после лишь пустоту и стыд, а Питер, увидев её напуганное личико, почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он забыл о своей болезни, о ссоре, забыл о мистере Старке. Всё внимание сузилась до этой дрожащей маленькой девочки.
Тони сделал шаг к ней, но Питер был быстрее, пересек комнату и опустился перед ней на колени. Движения были плавными и осторожными, несмотря на только что бушевавшую в нем бурю. Лицо, секунду назад искаженное болью и гневом, стало мягким.
— Эй, Морган, — его голос снова стал тихим и нежным. — Всё в порядке. Мы не ругались, мы просто... очень громко разговаривали. Взрослые иногда так делают, когда волнуются. Не бойся.
Он не прикоснулся к ней, давая ей пространство, но его поза, его взгляд были полны такой безоговорочной любви и защиты, что Морган, всхлипнув, бросилась к нему и обвила его шею руками.
— Я не хочу, чтобы вы ссорились, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо.
— Мы не ссоримся, — Питер уверенно гладил её по спинке. — Всё уже хорошо. Видишь?
Он поднял взгляд, и его глаза встретились со взглядом Старка. Тони стоял неподвижно, наблюдая за этой сценой. Он видел, как его дочь, его вселенная, ищет утешения у Питера, и он видел, как Питер, этот мальчик, который только что сражался с ним как равный, превратился в нежного, заботливого старшего брата. Он видел, как его собственные пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались.
Шок и ярость от бессилия всё ещё клокотали в нем где-то глубоко, но поверх них накатывало что-то теплое и сложное. Гордость? Нежность? Он видел не упрямого подростка, а молодого человека, способного на твердые, пусть и необъяснимые, решения. И видя, как этот молодой человек, забыв о собственной боли, утешает его дочь, Тони почувствовал странный, смутный толчок где-то в груди. Что-то, что не было ни отцовской любовью, ни простой благодарностью. Что-то, что заставило его сердце биться чаще и больнее.
Питер мягко высвободился из объятий Морган.
— Иди к маме, ладно? Мы с твоим папой всё обсудим тихо. Обещаю.
Пеппер, воспользовавшись моментом, подошла и увела Морган, шепча ей что-то успокаивающее на ухо. Дверь в коридор закрылась, и в гостиной снова воцарилась тишина.
Тони провел рукой по лицу. Он выглядел внезапно постаревшим.
— Всем... спасибо, — голос был хриплым. Он не смотрел на врачей. — Программа закрыта. Пятница, организуй, чтобы всё оборудование и гости были благополучно и быстро эвакуированы.
Врачи, не говоря ни слова, начали собирать свои вещи, и исчезли так же быстро, как и появились. Когда дверь за последним из них закрылась, Тони медленно повернулся к Питеру. Он смотрел на него долгим, пронизывающим взглядом, в котором смешались усталость, недоумение и та самая, необъяснимая нежность.
— Ладно, — тихо, почти устало сказал он. — Ты выиграл этот раунд, но это не конец, Паучок.
Питер стоял, всё так же бледный, но теперь его лицо выражало не решимость, а безграничную, леденящую душу усталость. Глубокую, старую печаль.
— Напротив, мистер Старк, — его голос был тихим, но каждое слово падало с весом гири. — Это именно конец.
Тони замер. Слова, сказанные с такой простой, неоспоримой уверенностью, пронзили его сильнее любой ссоры.
— Что? — вырвалось у него, и в этом был и страх, и отказ понимать.
— Я не буду с Вами спорить, — продолжил Питер, взгляд был обращен куда-то внутрь себя, в ту пустоту, что разрасталась в его груди с каждым новым цветком. — И не буду ни с кем бороться. Поймите, некоторые вещи... просто есть. Как закон физики, как гравитация. Их не исправить, не обойти.
В его груди, будто в ответ на эти слова, что-то знакомое и ужасное снова зашевелилось. Не резкий спазм, а медленное, неотвратимое движение, будто корни пробивались глубже, находя новые жилы, чтобы питать свой ядовитый рост. Он чувствовал их, всегда чувствовал.
— Не смей так говорить! — голос Тони дрогнул, в нем прорвалась та самая боль, которую он так яростно прятал за гневом. Он сделал шаг вперед, рука инстинктивно потянулась, словно он мог физически остановить этот поток обреченности. — Нет ничего, что нельзя было бы починить! Ни одной чертовой вещи в этой вселенной! Ты должен бороться!
Питер медленно покачал головой, и в его глазах Тони увидел не упрямство подростка, а мудрость человека, смотрящего в лицо собственной смерти. Это было страшнее всего.
— Не всегда борьба — это ответ, — сказал Питер так тихо, что Тони пришлось замереть, чтобы расслышать. — Иногда... иногда ответ — это просто принять. Моя жизнь, моя судьба и... моя смерть, они не требуют обсуждений. Они просто... мои.
Он произнес слово «смерть» без пафоса, без истерики, как констатацию факта, как будто говорил о погоде, и это окончательно добило Тони. Он отшатнулся, словно от удара, всё его существо, его разум, привыкший ломать, перестраивать и побеждать, восстали против этой простой, чудовищной идеи. Принять? Смерть? Его Питера? Мальчика, который смотрел на него с таким обожанием? Протеже, в которого он вложил столько сил? Часть его семьи?
— Нет... — прошептал он, в его голосе была настоящая, неподдельная агония. Он видел перед собой не пациента, не упрямца, а человека, который смирился, который выбрал путь в никуда и уже наполовину ушел. — Питер, ради всего святого... нельзя просто так...
Но слова дальше застряли в горле. Что он мог сказать? Какие аргументы, какие технологии, какие угрозы могли сработать против тихого, абсолютного принятия собственного конца?
Он смотрел на Питера, и в его душе разрывалось что-то важное. Боль, которую он чувствовал, была острее, глубже, страшнее, чем всё, что он испытывал раньше. Это была не просто боль возможной потери, а боль от осознания полного, тотального бессилия перед выбором другого человека.
Перед его молчаливым самоубийством.
— Ты знаешь, — голос Старка прозвучал не как вопрос, а как приговор. Он сделал шаг вперед, его взгляд, ещё секунду назад полный боли, снова стал острым, аналитическим. — Ты знаешь, что с тобой, не так ли?
Питер не ответил.
— Откуда? — настаивал Тони, требовал. — Кто тебе это сказал? Кто поставил этот... этот диагноз, от которого ты просто принимаешь свою судьбу, как овца на заколе?
Питер отвел взгляд, лицо стало каменной маской. Он не собирался ни в чем признаваться, он просто хотел, чтобы это закончилось.
— Это не имеет значения, — пробормотал он.
— ИМЕЕТ! — Тони ударил кулаком по спинке дивана, и тот с грохотом сдвинулся с места. — Это имеет огромное значение! Потому что если есть диагноз, значит, есть и тот, кто его поставил! И если ты отказываешься от нормальных врачей, значит, этот кто-то... не нормальный. Не из нашего мира?
Питер почувствовал, как ледяной ужас сковал его. Он не думал, что Старк зайдет так далеко в своих догадках.
— Мистер Старк, пожалуйста...
— Стрэндж, — имя прозвучало из уст Тони с такой уверенностью, что у Питера перехватило дыхание. — Чертова магичка! Он нашептал тебе какую-то магическую чушь, и ты ему поверил? Ты предпочитаешь верить ему, а не мне?
Паника поднялась в Питере, ведь он не контролировал ситуацию, а она ускользала. Он не мог допустить, чтобы мистер Старк пошел к Стрэнджу.
— Оставьте это, — его голос дрогнул, в нем прозвучала настоящая мольба. — Просто... оставьте.
Но Тони видел его реакцию, видел, как дрогнули его веки, как побелели костяшки на сжатых кулаках, и это было всё, что ему нужно было знать.
— Так и есть, — прошептал он с горьким триумфом.
Тогда Питер сорвался. Отчаяние, страх и ярость от того, что его последнюю тайну вот-вот вырвут наружу, заставили его поднять голову, а в его глазах, полных слез, вспыхнул огонь.
— Это не Ваше дело, мистер Старк! — голос прозвучал резко, почти грубо. — Вы лезете везде! В мою учебу, в мою работу, в мою жизнь, но не лезьте хотя бы в это! Оставьте мне это! Это моё!
С этими словами он резко развернулся и почти побежал к лестнице, не в силах больше выносить этот разговор, этот взгляд, эту боль. Тони не стал его останавливать, он просто стоял посреди опустевшей гостиной и смотрел вслед. Да, он получил ответ, он знал, куда ему теперь идти, но эта победа была горькой, как пепел, потому что он только что увидел в глазах Питера не просто отчаяние, а яростную, отчаянную защиту своей тайны и смерти. И это пугало его больше всего.
***
Старк ворвался в Санктум Санкторум как разорвавшаяся бомба. Его броня, покрытая налетом пыли и конденсатом от бешеного полета, с громким, недовольным шипением собиралась в реактор на груди, выпуская Тони наружу. Он пришел не вести переговоры, а для допроса с пристрастием. Стрэндж стоял в центре зала, руки описывали в воздухе сложные траектории, собирая из золотистых искр нечто, напоминающее трехмерную карту искаженного пространства. Он не обернулся. — Старк, твоё энергетическое поле режет магический фон. У меня нет ни времени, ни желания разбираться с очередным твоим кризисом среднего возраста. Уходи. — О, прости, что врываюсь в твой личный ковчег знаний, Стрэндж, — Тони прошелся по залу, его взгляд с откровенным презрением скользнул по запыленным фолиантам. — Я просто подумал, раз уж ты взял на себя роль личного шамана моего протеже, то можешь и со мной поделиться мудростью. Что ты нашептал Питеру? Верховный Маг наконец закончил с магической диаграммой и медленно повернулся. Его лицо было бесстрастно. — Врачебная тайна. Понятие, я уверен, существует даже в твоем словаре, где между «эго» и «экспериментальный» есть парочка полезных слов. Уходи. Не заставляй меня прибегать к... убедительным аргументам. — Врачебная? — Тони фыркнул, сложив руки на груди. — Ты? Тот, кто ковыряется в астральных плоскостях и измеряет пульс у демонов? Ты вдруг решил играть в доктора Хауса? Отлично. Тогда вот тебе анамнез: подросток, которого я знаю, готовится добровольно отправиться на тот свет, отказывается от медицинской помощи и единственный, с кем он консультировался о своей «болезни» — это ты. Так что, давай, поделись диагнозом. Я весь во внимании. — Его решения — его ответственность, — Стрэндж оставался холодным, как мрамор. — Он попросил о конфиденциальности, я дал слово. И, в отличие от некоторых, чьи обещания имеют свойство таять, как утренний туман перед лицом очередной «гениальной» идеи, я свои намерен сдержать. Гнев вспыхнул в Тони, и он перешел в атаку, используя своё лучшее оружие. — О, я понял. Это такая магическая бравада? «О, смотрите, как я могуществен, я держу в секрете диагнозы смертельно больных детей, потому что так велят древние свитки»? Он не расходный материал для твоих ритуалов, Стрэндж! Он мальчишка, который отказывается от помощи, и ты, со своим «словом», лишь поощряешь его самоубийственные наклонности! — Он молодой человек, принявший тяжелое, но осознанное решение, — парировал Стрэндж. — И мой долг — уважать его выбор, каким бы иррациональным и приводящим тебя в ярость он ни был. Возможно, тебе стоит последовать моему примеру. — Осознанное решение? — Тони язвительно рассмеялся. — Он ребенок, Стрэндж! Его мозг ещё не сформировался до конца! Он не может принимать такие решения, а ты, со всей своей магической мудростью, просто позволяешь ему умирать! Где же твоё великое «не навреди»? — «Не навреди» — это клятва Гиппократа, Старк, а не клятва Агамотто, — отрезал Стрэндж. — И, насколько я помню, ты и сам не особо ей следуешь, когда твои эксперименты угрожают целостности мультивселенной. Не читай мне мораль. — Это не мораль, а здравый смысл! — Тони шагнул вперед, его палец был направлен на Стрэнджа, как обвиняющий перст. — Если он болен, его нужно лечить! Если он сломлен, его нужно чинить! Это основа, на которой стоит цивилизация, а не сидеть сложа руки и наблюдать, как он гниет заживо, прикрываясь «правом на конфиденциальность»! — Ты действительно так слеп? — в голосе Стрэнджа впервые прозвучало легкое, ледяное раздражение. — Или ты настолько веришь в свою собственную непогрешимость, что не допускаешь мысли, что существуют проблемы, которые твои технологии не могут решить? Что есть вещи, которые нельзя починить, как сломанную шестеренку? — Всё можно починить! — закричал Тони, его терпение лопнуло. — Нужно только найти правильный подход, правильный инструмент! Дай мне диагноз, и я найду решение! Я всегда его нахожу! — Нет! — голос Стрэнджа прогремел, и магия в зале на мгновение вспыхнула ярче. — Не в этот раз! Это не твой мир, Старк! Это не схема и не алгоритм, а его жизнь, и он имеет право распоряжаться ею так, как считает нужным, даже если этот выбор ведет его в никуда! — С каких это пор ты стал апологетом права на смерть? — Тони язвил, но в его голосе уже слышалась хрупкость, трещина. — Тот, кто боролся за каждую жизнь во всей вселенной, теперь просто отпускает мальчика, который мне... который как семья! — Именно потому, что я боролся за жизни, я и уважаю выбор той, за которую борюсь! — отрезал Стрэндж. — Я не бог, Старк, и не всесилен. И я не имею права насильно спасать тех, кто спасаться не хочет. Это не героизм, а тирания. — Это не тирания, а забота! — голос Тони дрогнул. Весь его сарказм, язвительные замечания иссякли, испарились, оставив после себя голое, беззащитное отчаяние. — Он... он у меня на глазах угасает, Стрэндж. Каждый день он бледнеет, худеет, кашляет так, будто... не знаю! Я не могу это слушать! Он умирает у меня дома! На глазах моей дочери! Я не могу это видеть! Я должен знать, с чем борюсь. Я умоляю тебя!.. Это последнее слово, «умоляю», повисло в воздухе между ними горькое, унизительное и абсолютно искреннее. Признание полного поражения. Стрэндж замер, пронзительный взгляд изучал Тони, видел не самовлюбленного гения, не «Железного человека», а отчаявшегося человека. Он видел ту самую боль, против которой бессильны любые технологии. Магия чести и клятв боролась с тяжестью человеческого страдания. Наконец, Стрэндж тихо выдохнул и отвернулся. — Ты не найдешь в этом правды утешения, Тони. — Я рискну, — просипел Старк, всё ещё пытаясь вернуть себе хоть крупицу достоинства. — Болезнь называется Ханахаки, — Стрэндж говорил монотонно, как заученную лекцию. — Редкое магико-психосоматическое состояние. Возникает как физическое проявление сильной, безответной романтической привязанности. Тони замер; мозг, работающий на кремнии и логике, споткнулся об эти слова. — Повтори. — Эмоциональная боль материализуется, — продолжил Стрэндж, не обращая внимания на его реакцию. — В виде цветов. Они произрастают в дыхательной системе, питаясь жизненной силой носителя. Буквально. Он сделал паузу, давая Тони впитать этот абсурд. — Лечение, — Стрэндж повернулся к нему, и в глазах не было ни капли утешения, лишь безжалостная ясность, — если его можно так назвать, сводится к трем вариантам. И ни один из них не подразумевает моего волшебного жезла. Он сделал паузу, давая Тони понять, что шуток не будет. — Первый: взаимность. Объект его привязанности должен ответить ему тем же, что, полагаю, в данной ситуации является самой настоящей магией, даже для меня. Второй... — Стрэндж слегка наклонил голову, — смерть того, кого он любит. Растение лишится... эмоционального якоря и умрет практически наверняка. Питер, скорее всего, выживет, хотя, что останется от него после такого — большой вопрос. И третий, — его голос стал окончательно бесстрастным, — наиболее вероятный, если ничего не изменится. Его собственная смерть, когда легкие окончательно превратятся в клумбу и перестанут выполнять свои прямые обязанности. Довольно... буквальный способ задохнуться от любви. Поэтично, не правда ли? Тони слушал, но разум отказывался верить. Это была не болезнь, а плохая и извращенная сказка. — Что? — он рассмеялся, коротким, истеричным смехом. — Цветы? Из-за... любви? Ты хочешь сказать, что всё это — кашель, удушье, его... его принятие — это из-за какой-то несчастной любви? Это бред сивой кобылы! Если это магия, ты обязан это остановить! Вырви это из него, сожги эти чертовы сорняки! Ты же Верховный Маг, чёрт побери! Сделай что-нибудь! — Я не могу, — Стрэндж не моргнул глазом. — Это не внешняя инфекция, не проклятие, наложенное извне, а он сам. Его сердце решило вырастить себе такой саван. Я могу сжечь этот куст, но на следующий день он прорастет снова, потому что корень в нем. Точнее в его чувствах. — Какого хрена... — Тони схватился за голову, его пальцы впились в волосы. Он зашагал по залу, движения были резкими, отрывистыми. — Какого хрена эта... эта магическая чепуха вообще существует в нашем мире? В мире науки и логики! У моего Питера! Это несправедливо, чудовищно! Это... — он не нашел слов. — Вселенная редко следует нашим ограниченным представлениям о справедливости или логике, Старк, — тихо сказал Стрэндж. — Она просто есть, как и эта болезнь. Бороться с ней всё равно что бороться с гравитацией, крича на неё, что она бессердечная сука. Тони остановился, гнев начал медленно отступать, оставляя после себя леденящую пустоту и миллион вопросов. — И кто? — выдохнул он. — Кто она? Он же почти никуда не выходит! Он либо с нами, либо в своей лаборатории, либо... — он замолчал, лихорадочно перебирая в памяти все последние недели. Ничего, ни одной девушки, ни намека. Стрэндж поднял бровь. — Я и не говорил, что это «она». И даже если бы знал, что бы это изменило? Ты собираешься найти этого человека и умолять его полюбить Питера в ответ? Или, может, прикончишь его? Оба варианта звучат одинаково бредово, даже для тебя. — Но я должен что-то делать! — в голосе Тони снова прозвучала ярость, на этот раз она была направлена в его собственное бессилие. — Иногда самое мудрое действие — бездействие, — заметил Стрэндж с легкой, почти незаметной ухмылкой. — Как бы это ни было для тебя непривычно. Тони игнорировал его колкость, ум лихорадочно работал. С кем посоветоваться? Обычно его первым порывом было бы обсудить проблему с... с Питером. Именно Питер с его нестандартным мышлением и искренней вовлеченностью всегда был его лучшим барьером. Но сейчас Питер и был проблемой. Пеппер? Нужно будет рассказать Пеппер… Мысль об этом вызвала у него новую волну тоски. Пеппер смотрела на все эти «магические» и «геройские» проблемы с тихим, сдержанным страхом и скрытым раздражением. Она была якорем в его нормальной жизни, и он не хотел втаскивать её в этот сюрреалистичный кошмар. Она предложит логичные, практичные шаги, которые будут абсолютно бесполезны. Он снова посмотрел на Стрэнджа, и его охватило странное, почти интимное чувство одиночества. В этом безумии они с волшебником, кажется, были единственными, кто понимал весь масштаб катастрофы. И даже Стрэндж был на стороне Питера. — Пиздец... — наконец прошептал Тони. Его взгляд стал отсутствующим, видел не библиотеку, а бледное, решительное лицо Питера, слышал его тихий голос: «Это моё». Теперь он понимал весь ужасающий смысл, стоявший за этими словами. Он медленно, словно автомат, повернулся и направился к выходу. Он должен был ехать домой к Пеппер, к Морган, к Питеру, и делать вид, что ничего не знает. — Старк, — неожиданно окликнул его Стрэндж. Тони обернулся. — В нижнем ящике моего стола есть... кое-что крепче чая, если тебе нужно, — произнес Верховный Маг. В голосе не было ни капли сочувствия, лишь сухое, констатирующее признание: «Я вижу, что ты сломлен. Вот тебе средство, если захочешь забыться». Тони не ответил, просто активировал свою броню, которая сомкнулась вокруг него с тихим шипением. Он улетел, оставив Санктум в его вечном, безмолвном знании. Он улетел, неся с собой страшное осознание, что его Питер умирал от любви, а единственный человек, который мог бы ему помочь, был тем, кого он не мог назвать. В глубине души, в том месте, которое он боялся исследовать, шевелилось смутное, невыносимое чувство, которое он не мог и не смел определить. Обратный путь до Нью-Йорка был самым долгим в жизни Старка. Броня летела на автопилоте, в то время как её хозяин застыл в неподвижной позе. Слова Стрэнджа эхом отдавались в его черепе, складываясь в чудовищную, не поддающуюся осмыслению картину. Эти понятия отказывались складываться в логическую цепь в его разуме, привыкшем к двоичному коду и законам физики. Когда он прилетел домой и снял броню, его тело пронзила волна усталости, тяжелее любой физической. В доме пахло ужином — Пеппер пыталась сохранить видимость нормальности. Какая уж тут нормальность, когда в твоем доме кто-то устраивает перформанс с медленным самоубийством. Он нашел её на кухне. Она мыла посуду, спина была неестественно прямой. — Ну? — бросила она через плечо, и в этом одном слове был весь её страх, ожидание, что он, как всегда, всех спасет. Тони схватил со стола яблоко и с силой швырнул его в мусорное ведро. — Поздравляю, мы попали в гребаную сказку только без хэппи-энда. Пеппер обернулась, вытирая руки о полотенце. — Что случилось, Тони? Говори нормально. — Хочешь нормально? — он горько рассмеялся. — Парень, которого мы приютили, умирает от любви. Буквально! В его легких растут цветы, если тебе интересно, пока не задушат его насмерть. Выглядят, должно быть, очаровательно. Он видел, как её лицо исказилось от непонимания и ужаса. — Что?.. Тони, это не смешно! — О, я не шучу! — его голос зазвенел сарказмом, за которым скрывалась пропасть. — Это диагноз от нашего дорогого доктора Стрэнджа! Ханахаки, называется! Магическая болезнь несчастной любви! И знаешь, что самое веселое? Лекарства нет. Вернее, есть три: взаимность, смерть возлюбленной или собственная смерть. На выбор. Какая прелесть, не правда ли? Пеппер отшатнулась, прислонившись к столешнице. — Но... это же бред... Этого не может быть... — Думаешь, я не говорил ему то же самое? — Тони засмеялся снова, коротко и зло. — Я кричал, требовал, умолял! Знаешь, что он ответил? Что это его душа, его сердце решило вырастить себе саван. По-моему, это новый уровень поэтического бреда, даже для Стрэнджа. — Но... любовь? — Пеппер смотрела на него потерянно. — К кому? Он же всегда здесь, почти ни с кем не общается! Тони фыркнул. — Да я знаю! Вижу, что он за последний месяц стал отшельником! Он избегает нас, как чумы! Может, он влюбился в своего паука или в алгоритм Пятницы? Я не знаю! И Стрэндж, тот ещё гад, не сказал! — Тогда мы должны спросить у него самого! — в голосе Пеппер зазвучала решимость. Её практичный ум искал выход там, где его не было. — Мы поговорим с ним вместе, уговорим его назвать имя, найдем эту девушку, поговорим с ней... — И ЧТО? — Тони взорвался. Его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. — Что ты ей скажешь, а? «Здравствуйте, извините, но наш Питер умирает от любви к вам, не могли бы вы его полюбить в ответ, чтобы он не задохнулся?» Звучит как сценарий дешевой мелодрамы! Это не работает так! — А как ещё это работает? — она парировала, глаза вспыхнули. — Мы не можем просто сидеть сложа руки! — МОЖЕМ! — рявкнул он. — Стрэндж прав, иногда это единственное, что можно сделать! Не все проблемы решаются твоим чертовым списком дел и телефонными звонками, Пеппер! — Он ребенок! — ее голос дрогнул. — Он не понимает, что делает! Мы должны заставить его понять! — И как ты предлагаешь его заставить? — Тони подошел к ней вплотную, его лицо исказила гримаса ярости. — Ты хочешь, чтобы я приковал его к батарее, впихнул в сканер насильно? Он уже сказал «нет»! Он имеет на это право, даже если это право ведет его в могилу! Я не тиран! — А я и не предлагаю быть тираном! — она отступила, и в её глазах он увидел не только страх, но и упрек. — Я предлагаю быть семьей, бороться за него! А ты... ты просто сдаешься, потому что не можешь это починить, потому что это не подчиняется твоей логике! Эти слова попали в самую точку. Они обожгли его больнее, чем любое обвинение. — Да, я не могу это починить! — прошипел он. — Я не бог! И Стрэндж не бог! И ты не богиня! Мы все бессильны перед этим идиотизмом! И твои розовые сопли и призывы «поговорить» ничего не изменят! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, а пропасть между ними, всегда существовавшая в вопросах геройства и магии, теперь разверзлась до размеров вселенной. Она верила в силу диалога и любви, он — в силу действия и технологий, но оба их подхода оказались бесполезны. В этот момент на лестнице скрипнула ступенька, и оба резко обернулись. Питер стоял на полпути вниз, бледный как смерть. Он слышал всё. — Вы закончили? — его голос был тихим, но в нем не было ни капли неуверенности. — Или вам нужно ещё немного поорать друг на друга из-за моей разлагающейся тушки? Тони почувствовал, как по его щекам разливается жар стыда. Пеппер, напротив, сделала шаг вперед, её лицо смягчилось. — Питер, дорогой, мы просто... мы хотим помочь. — Я знаю, — он медленно спустился вниз, но не подошел ближе. Питер остановился в дверном проеме, как бы очерчивая границу. — И я благодарен, правда, но я уже всё сказал. Я не хочу вашей помощи. — Но ты умираешь! — вырвалось у Пеппер, и её голос сорвался на слезный шепот. Питер смотрел на неё, и в его глазах была бесконечная, изматывающая усталость. — Миссис Поттс... Пеппер, я сделал свой выбор. Это моя жизнь, и у меня не так уж много всего своего в этой жизни, но это — моё, и я прошу вас — не отнимайте у меня это. Не лезьте в мою душу, уважайте мой выбор, даже если вы с ним не согласны. Слова, сказанные тихо, но с невероятной твердостью, повисли в воздухе. Это была не истерика подростка, а заявление взрослого человека. — Это не выбор, а капитуляция! — не выдержал Тони. Он ненавидел это смирение, ненавидел эту покорность судьбе. — Бороться — вот выбор! Довериться нам — вот выбор! Питер медленно перевел на него взгляд, и в его глазах Старка увидел нечто, от чего у него похолодело внутри — понимание. Знает ли он, что Старк догадывается о его чувствах? Нет, не может быть, но он видел его боль, и от этого становилось ещё хуже. — Довериться? — тихо повторил Питер. — А что это изменит, мистер Старк? Вы дадите мне новую броню? Изобретете лекарство? Это не лечится, Вы уже проконсультировались с доктором Стрэнджем. Я прошу Вас в последний раз, оставьте меня в покое. Просто... оставьте. Он повернулся, чтобы уйти, но в этот момент в гостиную ворвался вихрь в пижаме с единорогами. — Питер! — Морган, сияя, подбежала к нему и потянула за руку. — Смотри, я нарисовала единорога! Он летит на радуге и у него есть друг, дракон! Но добрый! Напряжение в комнате мгновенно спало, сменившись другой, ещё более невыносимой болью. Питер посмотрел на рисунок, и на его лице появилась настоящая, хоть и усталая, улыбка. — Красавец, — сказал он, беря листок. — Прямо как тот, что живет у нас в саду. — А ты уложишь меня спать? — попросила Морган, обнимая его за ногу. — Папа всегда забывает про голос дракона. Тони стоял и смотрел, как Питер, этот загадочный, умирающий от любви юноша, без колебаний опускается на колени перед его дочерью. — Конечно, уложу, — сказал Питер мягко. — И про дракона не забуду. Иди наверх, я через минуту. Морган, довольная, убежала, Питер поднялся, посмотрел на Тони и Пеппер, и его лицо снова стало непроницаемым. — Я сам уложу её, и мы закрыли эту тему, — Не просьба. Констатация. Тони слышал, как он поднимается по лестнице, как заходит в комнату Морган, как начинает тихим голосом рассказывать ей сказку о добром драконе. Каждое его слово, каждый мягкий смех, который он изображал для девочки, были для Старка ударом ножа. Он стоял внизу и понимал, что Питер был прав. Они не могли ему помочь. Их забота, любовь, попытки спасти его — всё это было лишь удобрением для ядовитого сада в его груди. Каждый их взгляд, каждое ласковое слово Пеппер, каждый его собственный приступ бессильной ярости — всё это поливало корни цветов, которые медленно, но верно убивали того, кто стал частью их семьи. Он был инженером, мог починить всё, что ломалось, но как починить сломленное сердце, которое предпочло смерть правде? Ответа у него не было, и впервые в жизни Тони Старк чувствовал себя абсолютно, окончательно побежденным.
