Просто давай дружить. В губы давай дружить.

      Роберт Штицхен с семьёй переехали в Америку, когда мальчику было всего 2 года. Германию он не помнил, но папа говорил, что они уезжали от кризиса. Значит, так и было. В их доме было непринято врать. Роб старался быть честным со всеми и в первую очередь с самим собой — так было проще. Так должно было быть проще.       Берт жил на той же улице и учился с Робом в одной школе, в его параллели. И в те редкие разы, когда они перекидывались парой слов, он без злобы называл его «немец». В том парень выражал любую стереотипно немецкую черту Роба: излишнюю чистоплотность, сдержанность, пунктуальность. В самом детстве они вместе играли на площадке. И мама любила его — очень часто спрашивала, не начали ли они общаться снова. «У него были такие длинные волосы, ты так любил их дергать. А Берт только хохотал — такой счастливый и светлый мальчик!» — любила она рассказывать с нежной улыбкой. Наверно, ей хотелось того же звонкого смеха в их доме. Но Роб был смурным и очень серьёзным.       Одним летом они случайно вместе с Бертом поехали в лагерь и, поскольку были пятнаддцатилетками, оказались в одном отряде. Кивали друг другу при встрече в качестве приветствия, сидели на соседних местах в столовой, играли в одной сыгровке в баскетбол и футбол — но упорно молчали. Роб и сам не понимал, почему не старается завязать разговор, даже если иногда этого очень хочется.       Берт до сих пор носил длинные волосы — в матчах он завязывал их в хвост, чтобы не мешались. Немец всегда был с одной прической, удобной и без заморочек — бритая под тройку голова. Но почему-то образ давнего друга не вызывал отторжения. Наверное, потому что таким он был всегда. Веселость была с ним все ещё — мама была права — иногда громкий и счастливый хохот Берта был слышен с другого конца территории их отряда, а то и всего лагеря. Разговорчивость и огонек в глазах тоже были на месте. Он странно мог расположить к себе людей. Почти всегда он находился в большой компании людей — слушал и очень активно отвечал на вопросы, раздавал советы.       Потому и было странным в один из вечеров услышать в голосе Берта напряжение. Роб шел вечером с полигона, где их учили стрелять из духового ружья. За зданием столовой мелькали тени. Берт говорил очень напряженно — его голос, но не слова, невозможно было спутать ни с кем другим. Сначала немцу показалось, что у Берта с кем-то свидание — это место имело именно такую славу. В груди сжался неприятный комок от мысли, почему там стоит давний друг. Ему самому еще ни разу не приходилось бывать там. А Берт уже возможно начал встречаться с девочками — неудивительно для такого отзывчивого человека. Робу такое и присниться не могло, с его «немецкой» молчаливостью и замкнутостью. Неприятный ком в груди не прошел от логических доводов, как это бывало раньше, наоборот, внутри все только больше сжалось от появившегося негодования.       Когда Роб, сведя брови к переносице сильнее, чем обычно, двинулся дальше, послышался второй шипящий грубый голос. Так не говорят девчонки. Берт был там не один. Не с девушкой. Ноги стали ватными. В голове отчего-то сразу появились странные картины. Берт мог целовать другого парня? Роб не видел противоречий. Но почему тогда на его душе было так гадко?       Послышался шум кустов. Несколько пар ног приближались к тому же месту, где стоял Берт. Роб отметил это на периферии сознания. Его это не должно было касаться. Но почему-то все ещё он стоял на месте. В ногах появилась твердость. Решение было принято телом еще до того, как его принял и одобрил мозг. Такое случалось крайне редко. Роб рванул вслед за шагами.       Выбежав за невысокую постройку, он бросился вперед. Перед глазами стояла красноречивая картина: от первого же удара Берт свалился на землю. Хороший кулак остался на его щеке неприятным отпечатком. Сначала немцу показалось, что после такого юноша не встанет. Ноги подкосились. Но Роб даже не успел добежать до компании — хотя расстояние было не таким и большим — как Берт вскочил и ударил в ответ. Его удар был не настолько сильным, чтобы свалить противника, но голова дернулась, а из горла послышался вскрик боли. От Берта этого крика он не услышал.       — Парни? Почему все здесь после отбоя? — начал Роб с педантичного вопроса.       Его голос не дрожал, хотя внутри он молился, чтоб все обратили на него внимание, отвернулись от Берта, и тот бы мог спокойно ретироваться. Таков был его план. Немецкий план. Хороший план.       — А! Штицхен! — разрушая все планы, самодовольно протянул Берт. Роб прикрыл глаза.       — Почему-то все решили, что я хорошая груша для битья. Но я думаю, сейчас все поняли, что это не так?       — Штицхен, — ударивший юношу парень протянул руку Робу, пропуская того вперёд. — Дружок твой, оказывается, пидорас. Мы его перевоспитывать пришли.       В груди у Роба было пусто — он оказался достаточно близко, чтобы схватить Берта за руку и выдернуть из этого круга. Вдвоем против семерых они не выстоят при всем желании. Берт схватил его руку крепко и побежал рядом. Компания среагировала не сразу. Зато по всей округе был слышен смех Берта и веселый, как будто не его только что били по лицу, голос:       — Перевоспитывалки еще не выросли!       Роб закатил глаза. …       В комнате Роба не было соседа — его забрали на выходные домой. Но почему-то немец все равно посадил друга на свою койку. Руки Берта дрожали, хоть он и старался это скрыть. Дыхание сбилось от бега. Ноги были промокшие от вечерней росы. Волосы пушились и разметались по лицу. На скуле наливалась красным крупная гематома. Роб фиксировал деталь за деталью, боясь и желая заметить что-то важное для себя.       — Они говорили правду, Роб, — выдавил ровным голосом юноша, сжимая трясущиеся пальцы в кулаки.       — Ложись спать здесь. А то мало ли, — безэмоционально отозвался друг. Берт бы на это отозвался как обычно — «немец» — если бы они находились в другой ситуации. Вместо этого он продолжил:       — Дэрелл позвал меня на свидание, видимо, чтобы подставить, — выдохнул, уже не боясь смотреть Робу в глаза. — Все равно он страшненький.       Внутри у Роба до сих пор клокотало. Всплеск адреналина в крови должен был остудить это чувство. Но почему-то все ещё ему было неспокойно. Выдохнув остатки тяжелого воздуха, Берт поднялся с кровати, стянул покрывало и лег в одежде на одеяло, отвернувшись к стене. Не видя его лица, Роб спросил более уверенно:       — Давно?       — Что значит давно? Наверно, всегда, — съязвил Берт, не оборачиваясь и затих.       Его дыхание выровнялось. Наверное, после такого очень легко было погрузиться в сон.       Немец походил по комнате, почистил зубы. Он осознал свою ошибку, когда увидел мирно спящего на своей постели Берта. Ему спать было негде. Будить юношу тоже совсем не хотелось. Роб снял футболку, повесил её на стул. Остался в штанах. И лег под покрывало рядом, лицом глядя в увитый черными волосами затылок. Кровать прогнулась под весом второго человека и скрипнула. Берт не проснулся, хотя все равно как будто напрягся всем телом.       Запах чужого тела, чуть-чуть вспотевшего от бега, все равно был очень приятным. От волос пахло незабудками. Видимо его шампунь был с цветочным ароматизатором. Роб закрыл глаза и вдохнул поглубже. Показалось, что он лежит на лесной поляне, далеко отсюда. От тела шло непривычное, слишком приятное тепло.       Рука сама накрыла сжатого в закрытый комок Берта и стиснула крепче. Нос уткнулся в затылок, чтобы лучше чувствовать запах. Волосы были влажные, густые и просто приятные. Их было приятно касаться. За копной волос была кожа, бархатная на ощупь. Никогда еще немец не касался никого так. Даже дома отношения как будто не позволяли ластиться, обниматься и целоваться. Не говоря о чужих людях. Но к Берту хотелось притронуться. Роб повел носом, втягивая в легкие аромат, прислонился к голове щекой. В груди и в животе вместо недавней тревоги была теплота. Объятия самопроизвольно стали еще крепче. По его позвоночнику прошла волна мурашек. Никогда Роб еще не чувствовал себя так хорошо, так спокойно.       — Давно? — вдруг спокойным голосом спросил Берт.       Но Роб не вздрогнул, не отпрянул. Нашел своими ладонями холодные чужие пальцы. Они все еще едва подрагивали. И их хотелось успокоить.       — Наверное, всегда, — выдавил Роб.       Голос прозвучал приглушенно. Когда он говорил, кубы касались горячей кожи на шее юноши. По ней пошли мурашки. Берт чуть сдвинул голову, освобождая больше места для исследований. Роб без раздумий прижался ближе и аккуратно, сухо поцеловал шею прямо под затылком. Крупные мурашки уходили за воротник кофты.       Роб остановил себя: желание открыть рот, высунуть язык и влажно слизать эти мурашки стало слишком оформленным в его голове. Картина того, насколько бы это было неприемлемо и пошло, мигом отозвалась в его паху. Тяжело дыша, хапая воздух ртом, он с силой вжался своим лбом в чужой затылок. В голове снова начинала работать логика, не позволяющая обычно совершать глупые поступки. Однако сейчас, выстраивая цепочку событий, приводя доводы о том, в каком они с Бертом — с его некогда другом, с парнем — положении находятся, он только усугублял ситуацию. Член стал твёрдым.       Кровать заскрипела. Неожиданно перед глазами Роба оказались темные глаза юноши, его густой, тягучий взгляд. Аккуратная рука скользнула вниз, прямо к паху Роба. Длинные пальцы, еле касаясь, слишком быстро прошлись по мягкой коже. Роб прикрыл глаза. Когда пальцы уверенно опустились на его брюки, он подавился удивленным стоном и перехватил напористую ладонь. Берт улыбнулся как-то совсем жутко, подчиняясь чужой руке, но продолжая большим пальцем водить по молнии — вверх и вниз. Хватка Роба стала стальной.       — Роб, — голос был хриплым.       — Не надо, — на грани слышимости выдохнул тот.       — Ты меня боишься? — уже отчетливее спросил Берт. Он продолжал прижимать свою руку к его члену через штаны, остановив движения.       — Нет.       — Тогда почему ты перестал со мной общаться? — спросил Берт неожиданно. В голове у Роба немного прояснилось. Он знал. И Берт теперь знал.       — Раньше. Теперь точно нет.       — Тогда успокойся, немец, — сказал он снова, вложив в привычное обращение смысл, понятный только им.       Их губы сомкнулись в сухом, целомудренном поцелуе. Рука Берта скользнула по его члену. До этого момента Роб ни с кем не целовался. И дрочил он себе сам. Но теплота чужих пальцев стала такой приятной. Так удивительно хорошо было ощутить на себе чьи-то руки, что несдержанный стон снова прозвучал в воздухе. Губы раскрылись, и Берт продолжил поцелуй, уже глубже, более влажно. Язык скользнул по губам, оставляя след, по кромке ровных зубов. Он водил рукой по его паху вверх и вниз, не переступая границ, не прося ничего взамен. У Роба зачесались руки, так сильно и ему захотелось прикоснуться в ответ. Он не хотел быть должным. Он хотел потрогать Берта.       Тот тоже был твердым и, на удивление Роба, с его губ тут же слетел легкий стон удовольствия. Когда его сегодня били по лицу, не прозвучала и намека на чувства — хотя это точно было больно, синяк уже горел на его скуле. И Роб осознал, понял, что Берт тоже умеет держать себя в руках. А сейчас, с ним, не сдерживается, показывает себя. Как он может не быть с ним таким же откровенным? Одна его рука в неудобном положении сильнее надавила на чужой пах, другая обняла лопатки, крепко поглаживая. Бёдра Берта начали дергано двигаться навстречу. Переступая через страх, Роб скользнул ладонью к горячей коже живота под футболкой юноши, снова переместились на его спину, крепче прижали его тело к себе.       Берт не целовал его больше: он сдвинул брови, приоткрыл рот и, оставшись у его подбородка, только мелко и влажно дышал. Роб следил за его лицом, приоткрыв глаза. Никогда еще он не видел Берта таким. Никого рядом с собой он не видел таким открытым. Ни с кем не позволял настолько открыться самому себе. Понимание, что происходит, заводило его еще сильнее. Рука Берта продолжала двигаться в уже совсем остервенелом темпе. Тело друга задрожало. Роб заставил его кончать. И как только он понял это, он внезапно кончил следом.       Все это происходило не более 5 минут.       — Это было впервые? — спросил Роб открыто, когда им удалось отдышаться.       — Да, — также открыто выдохнул Берт.       Немец поцеловал его в висок, в распухшую от удара скулу. Берт поймал его влажные губы.