Dunkelheit

Сонхва получил сообщение утром. Оно было от Юнги, короткое и безличное, как служебная записка: «Нам следует прекратить наши встречи. Это было приятно, но я не вижу перспектив. Желаю тебе всего наилучшего.» Он перечитал его раз, другой, третий. Слова не доходили до сознания. «Прекратить». «Не вижу перспектив». После всего. После тех ночей, тех разговоров, той иллюзии заботы и стабильности. Его выбросили. Сначала Чонгук, теперь Юнги. Он сидел на краю кровати в своей одинокой квартире и чувствовал, как мир сужается до размеров экрана телефона. Он попытался позвонить. Юнги не взял трубку. Он отправил еще сообщение: «Почему? Что случилось?» Ответа не последовало. Его просто стерли. Как ошибку. Как ненужную вещь. И тогда его охватила ярость. Слепая, унизительная ярость. Он понял. Он был всего лишь разменной монетой. Инструментом в игре, о правилах которой ему никто не сказал. Его использовали, чтобы досадить Чонгуку, а теперь, когда Чонгук и Юнги… Он не знал, что между ними произошло, но он чувствовал это в костях. Они что-то решили. И его, Сонхва, убрали с доски. Он схватил первую попавшуюся вещь – дорогую вазу, подаренную ему Юнги, – и швырнул ее в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, словно его собственное сердце. Он кричал, рыдал, рвал на себе волосы. Он был игрушкой. И его сломали. Тем временем, новый, извращенный союз Чонгука и Юнги начал свое существование. Их встречались не на нейтральной территории, а в апартаментах Юнги. Это было частью негласного договора – Чонгук приходил в его мир, чтобы разрушать его изнутри. Их взаимодействие было далеким от всего, что можно было бы назвать отношениями. Это была серия психологических дуэлей, переходящих в животное совокупление. Они не целовались. Не обнимались. Они сходились, как два враждующих хищника, чтобы выплеснуть накопившуюся ненависть, одержимость и то странное, болезненное влечение, что связывало их крепче любых уз. Чонгук приходил поздно, всегда с бутылкой дешевого, но крепкого виски. Он входил без стука, как хозяин. Юнги обычно работал за компьютером или читал. Он никогда не встречал его у двери, никогда не проявлял признаков ожидания. — Ну что, как твой идеальный денек, принц? – это было привычным приветствием Чонгука. — Продуктивнее, чем твое пьяное безделье, – парировал Юнги, не отрывая глаз от экрана. Чонгук подходил, выпивал прямо из горлышка и ставил бутылку на стол, заляпывая дорогое дерево. Он смотрел на Юнги, изучая каждую черту его лица, ища признаки слабости. Однажды вечером он заметил на его запястье синяк – свой синяк, оставленный несколько дней назад. На фоне безупречной кожи он выглядел как клеймо. Признак собственности. Чонгук испытал прилив темной гордости. — Покажи, – приказал он. Юнги медленно поднял взгляд. — Что именно? — Синяк. Мой синяк. Юнги усмехнулся, но встал и подошел. Он протянул руку. Чонгук взял его за запястье, его пальцы сомкнулись вокруг синяка, сжимая его. Юнги вздрогнул, но не отдернул руку. Его глаза потемнели. — Нравится? — прошипел Чонгук. — Это напоминание о твоей примитивной сущности. — Врешь. Тебе нравится, что я оставляю на тебе следы. Потому что это доказывает, что ты существуешь. Что ты не просто призрак в дорогом костюме. Он рванул его на себя, и их губы сомкнулись в жестоком, бесчувственном поцелуе. Это было не проявление нежности, а акт агрессии. Они боролись за власть, и рот был просто еще одним полем боя. Секс был таким же. На ковре, на столе, у тех самых панорамных окон, за которыми кипела жизнь города. Они не искали взаимного удовольствия. Они искали способы сломить друг друга. Чонгук доминировал физически, его движения были резкими, требовательными. Юнги отвечал холодной, расчетливой жестокостью, его слова, шептанные на ухо, были острее любого лезвия. — Ты думаешь, ты что-то значишь? Ты просто грязное развлечение для скучающего человека. — А ты— моя самая дорогая шлюха. Платишь мне своим телом за возможность почувствовать что-то, кроме пустоты. После этого они лежали в гнетущем молчании, их тела были липкими от пота и спермы, их души – выпотрошенными до дна. Чонгук курил, глядя в потолок. Юнги лежал с закрытыми глазами, его грудь вздымалась ровно, но Чонгук видел, как дрожат его ресницы. Он почти достиг своей цели. Он видел трещины. Видел, как во время секса, в самый пик унижения, в глазах Юнги вспыхивало нечто настоящее – ярость, боль, отчаяние. Но чего он не видел, так это раскаяния или желания остановиться. Юнги падал в эту бездну с тем же одержимым упорством, что и он сам. Однажды ночью Чонгук пришел более пьяным, чем обычно. Его ярость была направлена не на Юнги, а вовнутрь, и это делало его еще более опасным. Он увидел на полке у Юнги маленькую фарфоровую статуэтку – хрупкую, изящную балерину. Безделушку, которая кричала о том самом мире изысканности и порядка, который он ненавидел. — Что это? – он взял ее в руки. — Поставь на место, – холодно сказал Юнги, не глядя на него из-за книги. — Не нравится мне она. Напоминает тебя. Красивая, холодная и пустая внутри. Он разжал пальцы. Статуэтка упала на пол и разбилась. Юнги замер. Он медленно поднял голову. На его лице не было гнева. Было что-то другое. Что-то почти… удовлетворенное. — Типично, – сказал он тихо. — Не можешь создать что-то красивое, поэтому уничтожаешь чужую красоту. Как ребенок. — Какая красота? – Чонгук пнул осколок ногой. — Это просто пылесборник. Как и все в этой проклятой квартире. Как и ты. Юнги встал. Он подошел к Чонгуку, его шаги были бесшумными по мягкому ковру. — Ты прав, – сказал он неожиданно мягко. — Я пустой. Но ты… ты даже пустоты в себе не нашел. Ты – черная дыра. Ты поглощаешь все вокруг — свет, чувства, людей — и не оставляешь ничего взамен. Даже мне есть что разрушать. А тебе… тебе нечего разрушать, кроме меня. И это делает тебя моим рабом. Его слова попали в самую суть. Чонгук зарычал от ярости и толкнул Юнги. Тот отлетел к стене, ударившись головой, но тут же выпрямился. По его виску стекала тонкая струйка крови. — Смотри, – прошептал Юнги, касаясь пальцем крови и глядя на нее с странным фатализмом. — Еще один след. Еще одно доказательство, что мы оба здесь. В аду, который мы создали друг для друга. В тот вечер секс был особенно жестоким. Чонгук, казалось, хотел стереть Юнги в порошок, а Юнги принимал все с почти мазохистским смирением, которое сводило Чонгука с ума больше, чем любое сопротивление. Когда все кончилось, Чонгук, запыхавшийся, стоял над ним и смотрел на его неподвижное тело, на синяки, на кровь на виске. И вдруг его охватила волна такого отвращения к себе, что он едва не задохнулся. Он посмотрел на Юнги — сломанного, униженного, но все еще прекрасного в своем падении. И он понял, что проиграл. Потому что, сломав его, он сломал и себя. И теперь они были двумя половинками одного разбитого существа, связанные взаимной ненавистью и отчаянием. Он быстро оделся и направился к выходу. — Уходишь? – голос Юнги прозвучал сзади. Он был тихим и усталым. Чонгук не обернулся. — Я не могу на тебя смотреть. — Потому что видишь в моем отражении себя? – в голосе Юнги послышалась знакомая язвительность, но в ней не было сил. Чонгук вышел, хлопнув дверью. Он спустился на улицу и зашагал по ночному городу. Дождь, который начался еще вечером, превратился в ливень. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с потом и… слезами? Нет. Он не плакал. Не мог. Он просто был пуст. Пуст, как и предсказывал Юнги. Он достал телефон. Его пальцы сами набрали номер Сонхва. Он не знал, зачем. Может, чтобы услышать голос того, кого он когда-то считал своей собственностью. Может, чтобы найти хоть какую-то связь с тем миром, что был до Юнги. Трубку взяли сразу, как будто Сонхва ждал этого звонка. — Что тебе надо? – голос Сонхва был хриплым от выпивки или слез. Чонгук молчал, прижав телефон к уху и слушая его дыхание. — Я знаю, что вы вместе, – продолжил Сонхва, и его голос сломался. — Я все понял. Я был просто… вещью для вас обоих. — Сонхва… – попытался начать Чонгук, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Прости»? Это ничего не значило. — Знаешь что, Чонгук? Я тебя ненавижу. Я ненавижу его. Но больше всего я ненавижу себя за то, что до сих пор жду, что ты вернешься. Как последний дурак. Щелчок. Сонхва положил трубку. Чонгук остановился посреди пустынного тротуара, под проливным дождем. Он был один. Совершенно один. У него не было Сонхва. У него был Юнги, но это обладание было хуже, чем любое одиночество. Это была вечная война, в которой не могло быть победителя, только взаимное уничтожение. Он поднял лицо к небу, позволяя дождю хлестать его по коже. Он искал очищения, но чувствовал только грязь. Грязь своих поступков, грязь своих желаний, грязь той любви, что была похоронена под слоями ненависти и одержимости. А в это время в своей квартире Юнги стоял на коленях среди осколков разбитой балерины. Он медленно, почти ритуально, собирал их в ладонь. Острый края впивались в кожу, оставляя мелкие порезы. Физическая боль была ничто по сравнению с той пустотой, что разверзлась внутри него. Он добился своего. Он привязал к себе Чонгука, эту бурю, это разрушение. Но теперь, когда буря бушевала внутри его собственного дома, он понимал, что больше не может жить без этого хаоса. Он стал зависим от своего палача. Он сжал осколки в кулаке, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Он не видел выхода. Только продолжение этого падения. Все глубже и глубже. Пока от них ничего не останется.