Dunkelheit

Прошло две недели. Две недели молчания Чонгука. Он не звонил, не писал, не появлялся в их обычных местах. Для Сонхва это было похоже на ломку. Его тело скучало по грубым прикосновениям, его психика – по привычному хаосу, в котором он существовал. Он пытался заполнить пустоту встречами с Юнги. Их свидания были идеальными. Ужины в дорогих ресторанах, посещения галерей, спокойные вечера в апартаментах Юнги с хорошим вином и интеллектуальными беседами. Юнги был внимателен, щедр, предсказуем. Он целовал Сонхва с нежностью, его прикосновения были точными и умелыми, словно он изучал карту его тела по учебнику. И все же, в самый пик наслаждения, Сонхва ловил себя на том, что ждет грубости, ждет боли, ждет того, чтобы его прижали, заставили подчиниться. Он ждал Чонгука. Однажды ночью, после того как они с Юнги переспали в его идеальной, стерильной постели, Сонхва лежал без сна. Юнги спал рядом, его дыхание было ровным, лицо безмятежным. Сонхва осторожно поднялся и вышел на балкон, чтобы закурить. Его руки дрожали. Он достал телефон и снова открыл пустой чат с Чонгуком. Последнее сообщение было от него, отправлено в ту ночь после отеля: «Ты урод. Я больше не хочу тебя видеть». Чонгук не ответил. Ни слова. Он чувствовал себя выброшенным. Использованным и выброшенным. И это было в тысячу раз больнее, чем любая жестокость Чонгука. — Не спится? Сонхва вздрогнул. Юнги стоял в дверях балкона, закутанный в шелковый халат. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора. — Просто… мысли, – пробормотал Сонхва, отводя взгляд. Юнги подошел и встал рядом, прислонившись к перилам. Он взял у Сонгва сигарету, затянулся и вернул ее. Этот жест был на удивление интимным. — Он все еще в твоей голове, да? — спросил Юнги мягко. Слишком мягко. Сонхва молчал. Признать это — значило предать того, кто был рядом с ним сейчас. — Знаешь,— продолжил Юнги, глядя на город, — люди, как он… они как наркотик. Яркая, токсичная вспышка. Но они не строят. Только разрушают. Рано или поздно ты останешься один, с разбитым сердцем и пустотой внутри. — А ты? – рискнул спросить Сонхва. — Ты строишь? Юнги повернулся к нему.Его глаза были темными безднами. — Я предлагаю альтернативу. Стабильность. Уважение. Я не буду использовать тебя и выбросить, как отработанный материал. Но в его словах не было любви. Было предложение сделки. Сонхва это слышал. И часть его, израненная и уставшая, была готова на эту сделку. — Он мне не ответил, – тихо сказал Сонхва, и его голос дрогнул. — Две недели. Ничего. — И не ответит, – сказал Юнги с ледяной уверенностью. — Он играет в другую игру. Он пытается доказать что-то себе, заливая свою одержимость мной твоим страданием. Сонхва почувствовал, как его сердце сжимается. Он был пешкой. Пешкой в войне между этими двумя мужчинами. И это осознание было унизительным и горьким. — Одержимость тобой? – переспросил он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Юнги улыбнулся, но это была не улыбка радости. Это было оскалом волка. — О, да. Он хочет того, чего не может иметь. И это сводит его с ума. А ты… ты просто самый удобный способ до меня достучаться. Он положил руку на щеку Сонхва. Его прикосновение было холодным. — Но мы можем сделать так, чтобы он проиграл. Останься со мной. Стань моим. Публично. Пусть он видит, как ты процветаешь без него. Как ты забываешь его имя в моей постели. Это будет лучшая месть. И в тот момент, сломанный и одинокий Сонхва согласился. Он кивнул, и горячая слеза скатилась по его щеке. Юнги стер ее большим пальцем с видом хозяина, который только что приобрел новую вещь. Тем временем Чонгук вел свою собственную войну. Он не бездействовал. Он следил. Он знал о каждом их свидании, о каждом ужине. Он сидел в своей квартире, которая погрузилась в хаос из пустых бутылок, пепельниц и грязной одежды, и листал соцсети, наблюдая, как Сонхва все чаще появляется на фото с Юнги. Улыбается. Выглядит счастливым. Это бесило его. Но не потому, что он терял Сонхва. А потому, что это была победа Юнги. Холодный, расчетливый ублюдок выигрывал, даже не испачкав рук. Его одержимость перешла на новый уровень. Он начал изучать Юнги. Не через Сонхва, а самостоятельно. Он узнал, где тот работает, в каком клубе состоит, кто его деловые партнеры. Он обнаружил, что за безупречным фасадом скрывается одинокий человек, чья жизнь состоит из работы и строгого самоконтроля. Не было друзей, только знакомые. Не было любовников, только временные партнеры, которых он быстро менял. Сонхва был исключением. И Чонгук понимал почему — Сонхва был связью с ним, с Чонгуком. Это была не любовь к Сонхва. Это была война через него. Он понял, что грубая сила не работает. Юнги был непробиваем. Нужно было найти его слабое место. И Чонгук чувствовал, что это слабое место — он сам. Его собственная, необъяснимая притягательность для этого человека. Он разработал план. Извращенный, опасный и единственно возможный. Он дождался вечера, когда Юнги должен был быть на благотворительном приеме в отеле «Grand Hyatt». Чонгук надел свой лучший черный костюм – тот, что он купил когда-то для похорон отца. Он выглядел в нем опасно и притягательно. Он не был приглашен, но прошел внутрь с легкостью, смешавшись с толпой богатых и знаменитых. Он увидел Юнги почти сразу. Тот стоял в центре зала, беседуя с пожилым мужчиной, излучая уверенность и власть. Чонгук подождал, пока тот не останется на мгновение один, подходя к барной стойке. Они оказались рядом. — Виски. Без льда, – бросил Чонгук бармену. Юнги повернулся. Его глаза на секунду расширились от шока, но почти мгновенно он восстановил контроль. Ни тени удивления. Только холодная настороженность. — Господин Чонгук. Каким ветром? — Понимаешь, мне наскучили подворотни, – сказал Чонгук, принимая бокал. — Решил приобщиться к культуре. Хотя, глядя на этих унылых лиц, я, пожалуй, ошибся местом. Он оглядел зал с преувеличенным пренебрежением, а потом его взгляд упал на Юнги. — А ты в своей стихии. Идеальный павлин в зоопарке идеальных павлинов. — Что ты хочешь?– спросил Юнги тихо. Его пальцы сжали бокал с шампанским так, что костяшки побелели. — Поговорить. По-взрослому. Без зрителей. – Чонгук сделал глоток. — Твой кабинет. Через пятнадцать минут. Или я начну веселить твоих скучных друзей историями о том, как ты стонешь в постели. Он видел, как по лицу Юнги пробежала судорога гнева. Но кивок был почти незаметным. — Жди у лифта на приватном этаже. Чонгук улыбнулся, закончил виски и удалился, чувствуя на своем затылке жгучий взгляд. Ровно через пятнадцать минут он стоял у лифтов. Дверь открылась, и он вошел в кабинет-люкс, который Юнги использовал для деловых встреч. Комната была огромной, с панорамными окнами, дорогой мебелью и полной тишиной. Юнги стоял у окна, спиной к нему. — Ну? – сказал он, не поворачиваясь. — Сонхва тебе не нужен, – начал Чонгук, медленно приближаясь. — Ты используешь его, чтобы дотянуться до меня. Потому что я — единственный, кто заставляет тебя что-то чувствовать. Единственный, кто не боится тебя. Юнги резко обернулся. Его лицо, наконец, выражало эмоцию – чистую, незамутненную ненависть. — Ты ничтожество. Грязь под моими ботинками. Ты не заставляешь меня чувствовать ничего, кроме отвращения. — Врешь, – Чонгук был уже в двух шагах от него. — Ты смотришь на меня, и твое сердце бьется чаще. Не от страха. От возбуждения. Потому что я — это все, что ты в себе подавил. Вся грязь, вся животная страсть, все темное, что ты прячешь под этими дорогими костюмами. — Замолчи, – прошипел Юнги. — Нет. Ты хочешь, чтобы я тебя сломал. Ты мечтаешь об этом. Лежишь ночью в своей идеальной постели и представляешь, как я срываю с тебя всю эту показуху и делаю с тобой то, что заслуживает твое холодное, расчетливое сердце. Он был уже вплотную. Он мог чувствовать тепло тела Юнги, видеть, как вздрагивают его ноздри. — Я предлагаю сделку, – сказал Чонгук, его голос стал низким, почти ласковым, что звучало опаснее крика. — Отпусти Сонхва. Он уже сломан. Он уже не интересен ни тебе, ни мне. Он просто трофей в игре, которая закончилась. — А что взамен? – голос Юнги дрогнул. Впервые. — Я, – просто сказал Чонгук. — Ты получишь меня. Не втроем. Не через него. Напрямую. Ты получишь шанс сломать меня. Или… дать мне сломать тебя. По-настоящему. Без зрителей. Без масок. Он протянул руку и коснулся воротника рубашки Юнги. Тот замер, как окаменевший. — Это то, чего ты хочешь. С самого начала. Признай это. Минута тянулась вечность. Чонгук видел борьбу в его глазах. Видел, как рушится вся его защита, вся его контроль. Видел, как проступает то самое темное, запретное желание, которое он так тщательно скрывал. И тогда Юнги сдался. Не словом, а действием. Его рука резко поднялась и вцепилась в волосы Чонгука, с силой притягивая его к себе. Их губы столкнулись в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это была атака. Битва. В нем была ярость, ненависть, годами сдерживаемая похоть и отчаянная попытка доказать свое превосходство. Чонгук ответил с той же яростью. Он кусал его губы, его язык, его шею. Он отбросил пиджак Юнги, рвал пуговицы на его рубашке. Это было не любовью. Это было уничтожением. И оба они этого жаждали. Когда они рухнули на дорогой персидский ковер, их тела сплелись в жестоком, безмолвном танце. Не было нежных слов, только хриплые вздохи, ругательства и звуки ударов. Юнги, всегда контролирующий, теперь был диким, почти животным. Он царапал, кусал, пытался доминировать с отчаянной силой. Но Чонгук был сильнее. Грубее. Он знал эту игру. Он прижал Юнги к полу, его руки сковывали его запястья. Он смотрел в его глаза, и впервые видел в них не холод, а огонь. Не контроль, а панику и неистовое возбуждение. — Скажи, чье это тело? – прохрипел Чонгук, входя в него без подготовки, с жестокой силой. Юнги закричал. Но это был не крик боли. Это был крик освобождения. Проклятие и признание в одном звуке. — Твое, – выдохнул он, и его тело обмякло, окончательно сдаваясь. Это была не любовь. Это было падение. И для обоих оно было слаще любой победы. Позже, лежа на разорванной одежде в луже виски из опрокинутого бокала, они молчали. Дышали. Юнги лежал на спине, его глаза были закрыты. По его щеке текла слеза, смешанная с кровью от разбитой губы. Чонгук поднялся на локоть и смотрел на него. Он чувствовал опустошение и странное, почти нежное удовлетворение. Он сделал это. Он сломал лед. Но теперь он видел, что подо льдом не было твердой земли. Там была бездна. И он сам уже стоял на ее краю. Он наклонился и слизнул ту единственную слезу с щеки Юнги. Тот вздрогнул, но не открыл глаз. — Договор в силе? – тихо спросил Чонгук. Юнги кивнул, не глядя на него. — Сонхва свободен. Чонгук встал и начал одеваться. Он чувствовал, как его сердце бьется с бешеной скоростью. Он выиграл эту битву. Но война только начиналась. Потому что теперь он был связан с этим человеком. Связан чем-то гораздо более темным и опасным, чем простой секс. И он с ужасом понимал, что желание сломать Юнги постепенно превращалось в нечто иное, чего он боялся больше всего — в потребность. В одержимость, которая грозила уничтожить их обоих. А Юнги, лежа на полу, понимал, что проиграл. Он отдал себя тому, кого презирал. И в этом поражении он нашел извращенную свободу. Теперь ему не нужно было притворяться. Демон был выпущен на волю. И он с нетерпением ждал, что будет дальше.