Dunkelheit

Первые лучи утра, пробивающиеся сквозь шторы, казались кощунственными. Они освещали сцену, не готовую к показу – двух мужчин, лежащих в одной постели, как пародия на нормальную пару. Чонгук проснулся первым, его тело затекшим и скованным от неестественной неподвижности. Он не осмелился пошевелиться, боясь нарушить хрупкое перемирие. Юнги спал. Или делал вид. Его лицо в солнечном свете казалось молодым и беззащитным, без привычной маски контроля или язвительности. Синяк на виску был теперь желтоватым пятном, напоминанием о том, что было. Чонгук смотрел на него, и в его груди что-то сжималось – незнакомое, щемящее чувство. Он хотел протянуть руку, стереть этот синяк, провести пальцами по его щеке. Но его пальцы помнили только грубость. Они не знали языка нежности. Он осторожно поднялся и вышел из комнаты, оставив Юнги спать. На кухне он попытался сделать кофе. Он возился с кофемашиной Юнги, которая казалась устройством с другой планеты, и в конце концов получил какую-то горькую жижу. Он сел за барную стойку и пил ее, глядя на идеальный порядок вокруг. Безупречную чистоту, в которой не было ни души. Этот порядок давил на него. Он был свидетельством жизни, которую он не понимал и в которую ворвался, как варвар. За его спиной послышались шаги. Юнги стоял в дверях, уже одетый в темные брюки и простую белую майку. Его взгляд был отстраненным, как будто утро ничего не изменило. — Ты все еще здесь, – констатировал он. — Ты просил меня остаться. — Я много чего прошу в моменты слабости. Чонгук почувствовал укол. Он отпил глоток кофе, чтобы скрыть свою реакцию. — Я сделал кофе. Дерьмо, но… Юнги подошел к кофемашине, несколькими точными движениями приготовил новый напиток и поставил перед Чонгуком чашку с идеальным капучино с пенкой. — Пей это. Это был не жест заботы. Это было напоминание о разнице между ними. Я могу делать это правильно. Ты — нет. Они сидели в тишине. Напряженной, неловкой. Прошлая ночь висела между ними призраком – признание слабости, которое теперь нужно было либо развить, либо похоронить. — Что теперь? – наконец спросил Чонгук, ломая молчание. — Не знаю. Ты тот, кто решил изменить правила игры. — Я не менял правила.Я просто… устал. — От меня? — От себя. От того, кем я становлюсь с тобой. Юнги усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — А кем ты становишься? Настоящим? — Чудовищем, – тихо сказал Чонгук. Слово повисло в воздухе. Признание, которое было хуже любой брани. — Мы оба чудовища, Чонгук, – ответил Юнги, его голос был холодным и ровным. — Просто мое чудовище носит костюм от Бриони. А твое пахнет дешевым виски и кровью. Не пытайся притворяться ягненком сейчас. Чонгук сжал чашку. Он ненавидел его в этот момент. Ненавидел за его проницательность, за его нежелание дать им хотя бы иллюзию нормальности. — Я не притворяюсь. Я пытаюсь… по-другому. — Зачем? Ты же прекрасно справлялся в своей роли. — Потому что мне больно! – Чонгук крикнул это неожиданно для себя, его голос сорвался. — Понимаешь? Мне больно, когда я причиняю тебе боль. Раньше это приносило кайф. А теперь… теперь я смотрю на тебя и вижу… Он не смог договорить. Он не знал, что он видит. Соучастника? Жертву? Единственного человека, который понимал глубину его падения? Юнги смотрел на него, и его лицо наконец выразило что-то кроме холодности. Это было недоумение. Смешанное со страхом. — Не говори так, – прошептал он. — Не усложняй это. Так будет только хуже. — Оно уже хуже! – Чонгук встал, его стул с грохотом упал на пол. — Я не могу дышать без тебя, но я не могу дышать и рядом с тобой! Что, черт возьми, мне с этим делать? Он ждал ответа. Мольбы. Чего угодно. Но Юнги просто покачал головой. — Ничего.Ты ничего не можешь с этим сделать. Мы зашли слишком далеко. Любовь… или то, что между нами… она не может вырасти здесь. На этой земле, полной трупов. Ты просто понял это слишком поздно. Чонгук подошел к нему. Он не знал, чего хотел. Обнять его? Ударить? Заставить почувствовать то же отчаяние, что чувствовал он сам. Он взял его за плечи. Его пальцы сжались, но не с той силой, что раньше. Это была не ярость. Это была беспомощность. — Скажи мне, что делать, – умолял он, его голос был полон отчаяния. — Скажи, как остановить это. — Есть только один способ остановить это, – тихо сказал Юнги, его глаза были полны странной печали. — Уйти. И никогда не возвращаться. — Я не могу. — Тогда мы будем продолжать, пока не уничтожим друг друга окончательно. Потому что мы не знаем другого способа быть вместе. И в этот момент Чонгук понял, что Юнги прав. Они застряли в порочном круге. Любая попытка нежности будет воспринята как слабость. Любая попытка близости – как атака. Их единственный язык – это боль. Его руки на плечах Юнги дрожали. Он видел, как тот смотрит на его губы, и в его взгляде была не ненависть, а знакомая, мрачная жажда. Жажда подтверждения, что они все еще там, в своем аду. Что ничего не изменилось. И Чонгук, не выдержав давления этой невыносимой тишины и собственного смятения, наклонился и прижался губами к его губам. Это не был поцелуй. Это было отчаяние. В нем не было страсти, только боль и вопрос. «Почему? Почему мы не можем быть другими?» Юнги замер на мгновение, а потом его руки впились в волосы Чонгука, притягивая его ближе. Его ответ был таким же отчаянным и яростным. Это был не поцелуй примирения. Это была битва, которую они знали лучше всего. Язык, на котором они могли говорить. Они снова оказались в спальне. Но на этот раз все было иначе. Движения Чонгука были резкими, но лишенными той разрушительной ярости, что была раньше. Он был груб от отчаяния, а не от желания причинить боль. Он срывал с Юнги одежду, целовал его шею, плечи, грудь, и его губы искали не синяки, а кожу. Горячую, живую кожу. — Скажи, что ты меня ненавидишь, – прошептал Юнги, его глаза были закрыты, когда Чонгук вошел в него. — Нет, – простонал Чонгук, его тело было напряжено от сдерживаемых эмоций. — Скажи! – потребовал Юнги, впиваясь ногтями ему в спину. — Скажи, что я для тебя ничего не значу. Что я просто шлюха. — Я не могу. — Ты должен! Иначе… иначе что это? Что это, Чонгук? Чонгук не отвечал. Он просто двигался, глядя в его глаза, ища в них ответа, которого у него не было. Он видел, как Юнги пытается вызвать в себе ту же ненависть, тот же гнев, чтобы вернуться в знакомую колею. Но сегодня это не работало. Сегодня в его глазах была только та же самая потерянность, что и у Чонгука. Когда все закончилось, они лежали, тяжело дыша. Чонгук не отстранился сразу. Он остался на нем, его лицо было прижато к его шее. Он чувствовал под своей щекой пульс Юнги. Быстрый, неровный. — Я не ненавижу тебя, – выдохнул Чонгук в его кожу. — Вот в чем проблема. Юнги не ответил. Но его рука медленно поднялась и легла на затылок Чонгука. Нежно. Почти нерешительно. Это длилось всего секунду, а потом он оттолкнул его. — Уходи, – сказал Юнги, поворачиваясь к нему спиной. — Просто уходи. И Чонгук ушел. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Он вышел на улицу, и солнечный свет снова показался ему оскорблением. Он шел по городу, и люди обходили его стороной. Он видел свое отражение в витринах — изможденное лицо, глаза полые, как у призрака. Он пришел в тот парк, где они когда-то гуляли втроем, в самом начале, когда все это начиналось как игра. Он сел на скамейку и смотрел на играющих детей. На их чистый, беззаботный смех. Он чувствовал себя таким старым. Таким грязным. Он достал телефон. Он хотел позвонить Сонхва. Извиниться. Попросить о помощи. Но что он мог сказать? «Прости, я использовал тебя, чтобы добраться до человека, с которым у меня теперь болезненные, разрушительные отношения, полные ненависти и зависимости»? Это звучало бы как шутка. Он написал Юнги. Всего два слова. «Прости меня.» Ответ пришел через час. Всего одно слово. «За что?» Чонгук закрыл глаза. За что? За то, что ворвался в его жизнь? За то, что сломал его? За то, что заставил его чувствовать? Или за то, что теперь, когда он сам сломлен, он тянет его за собой в эту бездну? Он не ответил. Он не мог. Он сидел на скамейке до самого вечера, пока дети не разошлись по домам, и парк не опустел. Он понимал, что Юнги был прав. Уйти – было единственным выходом. Но он также знал, что не сможет этого сделать. Потому что даже эта боль, это отчаяние, эта невозможность быть вместе – были лучше, чем то абсолютное ничто, что ждало его без Юнги. Он был в ловушке. В ловушке собственного сердца, которое научилось чувствовать только через боль, и в ловушке человека, который был его зеркальным отражением. Он поднялся и побрел прочь. Он не знал, куда идет. Но его ноги, как предатели, несли его обратно. К тому единственному месту, где он, даже в агонии, чувствовал себя живым. К апартаментам Юнги. Чтобы снова начать этот порочный круг. Потому что это было все, что у них осталось.