Dunkelheit

Безупречные апартаменты Юнги стали его личной тюрьмой. Тишина, которую он так ценил раньше за ее предсказуемость и порядок, теперь звенела в ушах оглушающим грохотом. Прошло три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут, каждая из которых тянулась мучительно долго. Он делал все, чтобы заполнить пустоту. Работал до изнеможения, отвечая на письма и просматривая отчеты далеко за полночь. Заказывал еду из самых изысканных ресторанов, но еда казалась безвкусной, словно пепел. Переставлял мебель, пытаясь изменить пространство, но оно лишь больше напоминало ему о том, кого не хватало. Он скучал. Это осознание приходило к нему волнами, холодными и унизительными. Он, Мин Юнги, человек, построивший свою жизнь на контроле и независимости, скучал по тому хаосу в ботинках, что звался Чонгуком. Он ловил себя на том, что прислушивается к скрипу лифта, к шагам в коридоре, к звуку поворачивающегося ключа в замке, которого не было. Его пальцы сами тянулись к телефону десятки раз за день. Он набирал номер Чонгука, этот проклятый номер, который он выучил против своей воли, и затем стирал его, чувствуя приступ жгучей гордости и глупого страха. Гордости – потому что он не должен быть тем, кто сломался первым. Страха – потому что он боялся, что Чонгук не ответит. Или, что хуже, ответит, и Юнги услышит в его голосе ту же потерянность, что съедала его самого. Он стоял у панорамного окна, том самом, где они впервые столкнулись в жестоком поцелуе, и смотрел на город. Раньше эти огни были для него символом покоренного пространства, его власти. Теперь они были просто огнями. Холодными и далекими. — Приди, – шептал он в стекло, и его дыхание запотевало. — Черт тебя дери, просто приди. Но Чонгук не приходил. Однажды вечером Юнги не выдержал. Он не написал и не позвонил. Вместо этого он сделал нечто, от чего его рациональное «я» кричало от протеста. Он сел в свою машину и поехал в тот грязный, неблагополучный район, где, как он знал, Чонгук часто тусовался. Он припарковался в темном переулке напротив захудалого бара с неоновой вывеской и ждал. Он чувствовал себя идиотом. Сталкером. Но он не мог остановиться. Ему нужно было просто увидеть его. Убедиться, что он существует за пределами его воспоминаний. И он дождался. Через час дверь бара распахнулась, и на улицу вывалилась группа шумных парней. Среди них был Чонгук. Он был в своем привычном камуфляже и растянутой футболке, в руке – бутылка пива. Он что-то говорил, ухмылялся, но даже с этого расстояния Юнги видел – его улыбка не достигала глаз. Он казался… пустым. Таким же пустым, как и он сам. Юнги сжал руль так, что кожа заскрипела. Он хотел открыть дверь, выйти, схватить его за грудки и притащить обратно в свой проклятый, чистый мир. Он хотел кричать на него, трясти его, спрашивать, почему он не приходит. Но он не двигался. Он просто смотрел, как Чонгук закуривает, как он откидывает голову назад и выпускает дым в ночное небо. Он видел усталость в его позе, тот же груз на плечах, что несли они оба. Внезапно Чонгук повернул голову. Его взгляд, будто ведомый каким-то шестым чувством, упал на темный силуэт дорогой машины в переулке. Их глаза встретились на секунду сквозь стекло. Юнги замер, сердце заколотилось где-то в горле. Он видел, как удивление, а затем что-то сложное и неуловимое промелькнуло на лице Чонгука. Затем Чонгук резко отвернулся. Он что-то бросил своим друзьям, швырнул недокуренную сигарету на асфальт и, не оглядываясь, зашагал прочь, растворившись в темноте. Юнги остался сидеть в машине, дрожа от унижения и ярости. Он был пойман. И Чонгук его отверг. Проигнорировал. Ушел. Он завел машину и уехал, давя на газ, пытаясь оставить позади и этот район, и это чувство жгучего стыда. Вернувшись домой, он в ярости схватил первую попавшуюся вещь – хрустальную пепельницу, подаренную каким-то деловым партнером, – и запустил ее в камин. Стекло разлетелось с удовлетворяющим треском. Ему было мало. Он сгреб со стола папки с бумагами, разбросал их по полу. Он разрушал свой идеальный порядок, пытаясь воссоздать тот хаос, который приносил с собой Чонгук. Остановившись, тяжело дыша, он оглядел разрушения. И понял, что это не помогло. Хаос без Чонгука был просто беспорядком. Бессмысленным и одиноким. Он рухнул на диван и засмеялся. Горьким, истеричным смехом. Они оба были такими идиотами. Два гордых, сломанных идиота, играющих в немую игру, где проигрывал тот, кто первым сломается и позвонит. На четвертую ночь Юнги не спал. Он сидел в темноте, на том самом диване, где они провели ту странную, тихую ночь. Он больше не злился. Он был просто усталым. Смертельно усталым. Он взял телефон. Его пальцы дрожали. Он набрал сообщение. Всего два слова. Те самые, что отправил ему когда-то Чонгук. «Я скучаю.» Он не стал его стирать. Он нажал «отправить». И отшвырнул телефон на другой конец дивана, как будто это была раскаленная железа. Теперь все было на нем. На Чонгуке. Шар был на его стороне поля. Юнги закрыл глаза, прислушиваясь к тишине. Она все так же давила, но теперь в ней была капля надежды. Слабой, как первый луч солнца после долгой полярной ночи. Он ненавидел эту надежду. Боялся ее. Потому что если Чонгук не придет теперь… тогда все действительно было кончено. А спустя час, когда он уже начал проваливаться в беспокойный сон, он услышал звук. Не сообщения. Не звонка. Скрип лифта. Затем – шаги. Тяжелые, неуверенные. Знакомые. Его сердце замерло. Он не пошевелился, не открыл глаз, притворяясь спящим. Он слышал, как дверь тихо открывается. Как кто-то входит внутрь. Как останавливается в нерешительности. Он чувствовал его присутствие. Этот знакомый запах улицы, табака и чего-то неуловимого, что было просто… Чонгуком. Шаги приблизились. Они остановились перед диваном. Юнги чувствовал на себе его взгляд. Горячий, тяжелый. Он не мог больше притворяться. Он медленно открыл глаза. Чонгук стоял перед ним. Он выглядел ужасно. Его глаза были впалыми, одежда мятой. Он пах дождем и одиночеством. — Ты получил мое сообщение? – тихо спросил Юнги. Его голос прозвучал хрипло от напряжения. Чонгук покачал головой. Он достал из кармана свой телефон, посмотрел на экран и убрал его обратно. — Нет. Я… я просто не мог больше нигде быть. И в этих словах не было ни капитуляции, ни победы. Было только простое, горькое признание общей правды. Они оба достигли своего предела. Чонгук стоял, не двигаясь, словно ждал приказа. Или приглашения. Юнги медленно поднял руку и протянул ее к нему. Не для рукопожатия. Не для того, чтобы ударить. Просто… протянул. — Иди сюда, – прошептал он. И Чонгук, сломав последние остатки гордости, сделал шаг вперед. Он не обнял его. Он просто опустился на колени перед диваном и прижался лбом к его коленям. Его плечи вздрогнули один раз, сдерживая рыдание, которое, казалось, рвалось из самой глубины его души. Юнги не говорил ничего. Он просто положил руку на его затылок, на эти непокорные волосы, и оставил ее там. Они не двигались. Не было страсти. Не было ненависти. Было только это – два потерпевших кораблекрушение, нашедших друг друга в открытом море, без сил даже для того, чтобы держаться на плаву, но уже не в силах отпустить. Тишина наконец перестала давить. Она просто была. И впервые за долгое время она была терпимой. Потому что они делили ее пополам.