Dunkelheit

Решение созрело в Чонгуке медленно и неотвратимо, как смертельная болезнь. Он наблюдал за Юнги в течение следующих нескольких дней и видел то, что раньше отказывался замечать. Тень под глазами стала глубже. Пальцы, державшие вилку за завтраком, едва заметно дрожали. Даже его безупречные костюмы, казалось, висели на нем чуть более свободно. Он был как изысканная ваза, на которой под слоем глазури проступила сеть мельчайших трещин. И Чонгук был тем, кто эти трещины наносил. Они продолжали жить в своем привычном цикле, но теперь Чонгук делал это сознательно. Он стал катализатором, ускорителем распада. Он пил больше, приходил позже, провоцировал ссоры на пустом месте. Он снова стал тем грубым, неуправляемым животным, каким был в начале. Но теперь это был не порыв ярости, а холодный, расчетливый план. Он видел, как Юнги смотрит на него –сначала с усталым раздражением, потом с нарастающим отчаянием, а затем с тем самым ледяным безразличием, которое когда-то было его защитной броней. И каждый раз, когда Чонгук видел эту ледяную корку в его глазах, его сердце разрывалось на части. Но он не останавливался. Это было необходимо. Как ампутация гангренозной конечности. Однажды вечером, вернувшись домой на взводе после выпивки с какими-то случайными знакомыми, он застал Юнги за разбором почты. Тот сидел за своим идеальным бюро, и его поза была такой одинокой, что Чонгук едва не сдался. Едва не упал на колени и не умолял о прощении. Но вместо этого он громко хлопнул дверью. Юнги даже не вздрогнул. Он медленно поднял на него взгляд. — Опять? – его голос был плоским, без эмоций. — А что? Надоело? – Чонгук ухмыльнулся, снимая куртку и бросая ее на пол. — Можешь выгнать меня. Дверь там. Юнги закрыл глаза на секунду, как будто собираясь с силами. — Я не собираюсь тебя выгонять, Чонгук. Мы уже прошли этот круг. — Какой круг? Круг нашего дерьмового существования? Ты прав, мы ходим по кругу. И я начинаю с него уставать. Он подошел к бару и налил себе виски. Рука не дрожала. Он был холоден внутри. — Знаешь, о чем я сегодня думал? – продолжил он, поворачиваясь к Юнги. — О Сонхва. О том, какой он был умный. Сбежал от нас, пока мог. Нашел в себе силы. А мы… мы просто два трупа, которые еще не поняли, что они мертвы. Юнги встал. Его лицо побледнело. — Замолчи. — Почему? Правда болит? – Чонгук сделал глоток. — Он был лучше нас. Чище. Он хотя бы попытался спастись. А мы… мы просто тонем и тянем друг друга на дно. — Я сказал, замолчи! – голос Юнги дрогнул, в нем прорвалась боль. — Или что? – Чонгук фыркнул. — Ты что-то сделаешь? Перестань, Юнги. Ты уже ничего не можешь сделать. Ты сломан. Я тебя сломал. И знаешь, что самое смешное? Мне это уже наскучило. Он видел, как эти слова попадают в цель. Как Юнги отступает на шаг, будто от физического удара. — Что? – прошептал он. — Ты слышал. Мне наскучило. Наскучила эта игра. Наскучили твои попытки быть сильным. Наскучило это вечное нытье и драма. Я думал, это будет весело. Но нет. Ты… ты просто стал скучным. Он говорил это с таким ледяным презрением, что сам себе казался чужим. Он вытаскивал из себя всю грязь, всю жестокость, которую только мог найти, и швырял ее в человека, которого любил. Это было самое трудное, что он когда-либо делал. Юнги смотрел на него, и его глаза постепенно застывали. Трещины на вазе срастались, превращаясь в ледяной узор. — Так вот как оно, – сказал он тихо. — Я просто… развлечение, которое исчерпало себя? — Что-то вроде того, – Чонгук пожал плечами, делая вид, что ему все равно. — Ты был вызовом. Богатый, холодный, недоступный. Приятно было тебя сломать. Но сломанная игрушка уже не интересна. Он подошел к нему ближе, глядя на него сверху вниз. — Ты думал,это любовь? – он рассмеялся, и смех прозвучал фальшиво и зловеще. — Это была просто охота. А охота закончена. Юнги стоял неподвижно. Казалось, он даже не дышит. Затем он медленно покачал головой. — Нет.Ты врешь. Я вижу твою боль. Ты не умеешь лгать, Чонгук. Ты пытаешься оттолкнуть меня. Зачем? Чонгук почувствовал, как подступает паника. Он не ожидал, что Юнги увидит сквозь его маску. Он должен был ударить сильнее. Больнее. Дойти до точки, откуда возврата не будет. — Потому что ты стал обузой! – крикнул он ему в лицо. — Потому что из-за тебя меня преследуют твои придурки-юристы! Потому что я устал от этой золотой клетки! Я хочу свою свободу! Хочу свою старую жизнь! Без тебя! Он видел, как последние огоньки в глазах Юнги гаснут. Как лед окончательно сковывает его черты. — Я…обуза? – он произнес это так тихо, что было едва слышно. — Да! – Чонгук был безжалостен. Его сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Ты и твой идеальный мир, который ты пытаешься на меня надеть! Мне это не нужно! Мне нужен был вызов, а не цепь на шее! Он повернулся, как будто собираясь уйти, но затем обернулся для последнего удара. Самого грязного, самого низкого, на который только был способен. — И знаешь,что я тебе скажу? Тот твой Намджун… он был прав. Ты – болезнь. И я наконец-то выздоравливаю. Наступила мертвая тишина. Юнги стоял, и по его лицу катились слезы. Но это были не слезы боли. Это были слезы чистого, беспримесного шока. Шока от предательства, от жестокости, от осознания того, что все, что было между ними, было ложью. Он медленно провел рукой по щеке, смахивая влагу, и посмотрел на свои мокрые пальцы с видом человека, который не понимает, что происходит. — Хорошо, – наконец сказал он. Его голос был безжизненным, как эхо в пустой пещере. — Ты свободен. Уходи. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он добился своего. Но эта победа пахла пеплом. — Что? – он сделал вид, что не расслышал. — Я сказал, уходи, – Юнги посмотрел на него, и в его взгляде не было ничего. Ни ненависти, ни любви. Пустота. Абсолютная пустота. — Возьми свои вещи и исчезни из моей жизни. Навсегда. Чонгук замер. Это был момент, которого он хотел. Почему же ему было так больно? Почему каждая клетка его тела кричала, чтобы он остался? — Юнги… – он сделал шаг к нему. — Не подходи! – это был не крик, а резкий, отрезающий выдох. — Не говори моего имени. Никогда. Ты получил то, что хотел. Ты свободен. Я освобождаю тебя. И себя. Юнги повернулся и пошел к лифту. Он нажал кнопку. Двери открылись. — Я уйду, – сказал он, не глядя на Чонгука. — Побудь здесь, собери свои вещи. Когда я вернусь через час, тебя здесь не должно быть. Если ты останешься, я вызову полицию. Он вошел в лифт. Двери начали закрываться. И в последний момент, прежде чем они сомкнулись, их взгляды встретились. Чонгук увидел в его глазах не боль, а нечто более страшное – прощание. Окончательное и бесповоротное. Лифт уехал. Чонгук остался один в тишине роскошных апартаментов, которые стали для него домом. Он стоял, не двигаясь, и слушал, как бьется его сердце. Оно билось громко, болезненно, словно протестуя против того, что только что произошло. Он сделал это. Он заставил его отпустить себя. Он был жесток, чтобы быть милосердным. Он сломал их связь, чтобы дать Юнги шанс выжить. Он медленно прошел в спальню. Он взял свой старый рюкзак и начал механически складывать в него свои немногочисленные вещи. Футболки. Штаны. Зарядку от телефона. Он видел их вещи, лежащие рядом – дорогие рубашки Юнги, его часы, его книги. Два мира, которые так и не смогли слиться в один. Он закончил собираться. Рюкзак был легким. В нем была вся его жизнь. Он вышел в гостиную и огляделся. Он вспомнил их первую ночь. Их ссоры. Их редкие моменты тихого покоя. Он вспомнил, как Юнги мыл его в душе. Как они лежали в обнимку в темноте. Как он готовил для него пасту. Он подошел к бару и увидел там свою почти полную бутылку виски. Он взял ее. Это было все, что у него оставалось. Он вышел из апартаментов, не оглядываясь. Он спустился на лифте и вышел на улицу. Была ночь. Шел холодный осенний дождь. Он закинул рюкзак на плечо и пошел, не зная куда. Он был свободен. Но эта свобода была тяжелее любых цепей. Он шел по мокрым улицам, и дождь смешивался со слезами на его лице. Он сделал то, что должен был сделать. Он спас Юнги от себя. Но кто спасет его от этой пустоты, что разрывала его изнутри? Он чувствовал себя как человек, отрезавший себе руку, чтобы спастись из ловушки. И теперь он был свободен, но искалечен навсегда. Он нашел тот самый заброшенный сквер, где ночевал когда-то. Он сел на ту же скамейку, достал бутылку и отпил большими глотками. Алкоголь не приносил облегчения. Он лишь подчеркивал пустоту. Он вытащил телефон. Его пальцы сами потянулись к номеру Юнги. Он хотел услышать его голос. Хоть что-то. Но он знал, что не может. Он должен был держаться. Ради него. Он написал одно сообщение. Последнее. «Прости.» Затем он удалил номер. Стерев последнюю ниточку, связывающую их. Он сидел под дождем и пил, пока сознание не начало затуманиваться. Он был свободен. Но впервые за всю свою жизнь он чувствовал себя абсолютно, беспросветно одиноким. Он потерял его. Навсегда. И это была цена, которую он заплатил за его спасение. А в это время Юнги стоял на крыше отеля в нескольких кварталах от своих апартаментов. Он смотрел на дождь, хлеставший по стеклам, и не чувствовал ничего. Ничего, кроме всепоглощающей, абсолютной тишины внутри. Тишины, которая была громче любого крика. Тишины, которая наступает после катастрофы, когда все уже кончено. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел, как его жизнь, такая желанная и безупречная когда-то, превратилась в пепел. И единственный человек, который имел значение, тот, кто принес и боль, и свет, ушел. И оставил после себя только эту тишину. Он понимал, что Чонгук лгал. Он видел боль в его глазах. Но жестокость была слишком реальной. Слова были слишком острыми. И теперь, когда дверь захлопнулась, у него не осталось сил, чтобы ее открыть. Он остался один. В своей идеальной, чистой, безжизненной пустоте. И впервые за долгое время он был по-настоящему одинок. Без своего демона. Без своего наказания. Без своей любви. И это было не освобождение. Это было начало конца.