Колючка с шестнадцатого

Глава 6. Сьюзан проснулась от того, что Винсент, этот рыжий тиран с комплексом Наполеона, решил, что ее помятое после сна лицо – идеальная подушка для его пушистой задницы. Она открыла один глаз, увидела над собой два зелёных фонаря и вздохнула так глубоко, что воздух вышел обратно из ноздрей со свистом. Конец ноября в Бруклине — это когда за окном уже не осень, но ещё и не зима, а какое-то серо-бурое недоразумение, когда небо висит низко, будто кто-то забыл его поднять после выходных, и свет в комнате — цвета старого никеля. Она лежала ещё минуту, слушая, как в батарее булькает вода, как где-то внизу, на улице, водитель Uber орёт в телефон по-испански, и думала: «Понедельник. Ещё один день, когда я буду притворяться, что мне нравится быть взрослой». Потом всё-таки встала, босиком прошлёпала по холодному паркету, который скрипел в тех же местах, что и год назад, и включила кофеварку. Пока вода шипела и плевалась, она стояла у окна в одной футболке и смотрела вниз, на Бедфорд-авеню: мокрый асфальт блестел, как после дождя из фильма нуар, прохожие прятали лица в шарфы, а напротив, в кофейне уже стояла очередь — все эти молодые, красивые, уставшие люди, которые притворяются, что любят свою работу больше, чем сон. Кофе получился крепким, почти горьким — именно таким, какой нужен, чтобы выжечь остатки сна. Она пила его у раковины, глядя, как Винни сидит на подоконнике и смотрит на голубей с видом генерала, планирующего вторжение. Потом душ — горячий, почти обжигающий, с пеной, пахнущей эвкалиптом, потом джинсы, тот самый свитер цвета овсянки, кеды, которые уже давно просились на покой, и пальто, которое Кейт подарила ей два года назад и которое до сих пор выглядело так, будто его только что сняли с витрины в Лионе. В зеркале — рыжая, с веснушками, которые зимой бледнеют, но не исчезают, с чёлкой, которую пора бы подстричь, и глазами, в которых всё ещё живёт тот самый подростковый бунт. Офисное утро началось с того, что Лиза из бухгалтерии ворвалась в опен-спейс с лицом, будто её только что уволили, и объявила: «Клиент хочет перекрасить всю кампанию в пастельные тона. Пастельные, Карл! Они сказали, что наш концепт выглядит "слишком агрессивно". Снова!!!». – Лиза выругалась, как сапожник, и умчалась куда-то, пока над ней, как над гонцом с плохими новостями, не устроили расправу. Сьюзан, которая как раз пыталась допить второй кофе, поперхнулась и расхохоталась так громко, что пол офиса обернулось. Речь шла о какой-то мобильной игрушке-выживалке. — Пастельные? — переспросила она, вытирая слёзы. —Они серьёзно хотят, чтобы мы нарисовали бородатого мужика в розовой футболке с котиками? — Именно, — простонала маркетолог Эмили и рухнула в кресло рядом. — Алекс уже полчаса орёт в зуме. Говорит, что если мы не сделаем «нежно и воздушно», то они уйдут к конкурентам. — Пусть уходят, — пожала плечами Сью. — Мы им нарисовали охуенную кампанию. С грязью, с дождём, с настоящими людьми. А они хотят... что? Фильтр В SCO? К обеду она уже три раза переделывала макет, один раз поругалась с Алексом (тихо, но с таким взглядом, что он потом извинялся), и два раза пила кофе с девчонками на кухне, где они обсуждали, кто с кем спит в агентстве и почему новый стажёр выглядит как юный Тимоти Шаламе, но говорит как «мой дядя из Огайо». В шесть вечера она вышла на улицу — уже темно, фонари горели тускло, воздух был такой, что щипало ноздри. Она написала Идену: «Где ты? Я свободна, как птица, которую только что выпустили из клетки с пастельными тонами». Он ответил почти сразу: «В "The Johnsons" на Норман. Приезжай, у меня тут меня драма». Бар был в подвале, с низкими потолками, красными лампами и запахом старого дерева и пива. Иден сидел в углу, в кожаной куртке, с волосами, которые он, кажется, не расчёсывал с прошлой недели, и стаканом виски перед собой. Когда она подошла, он поднял глаза — тёмные, усталые, с теми мелкими красными прожилками, которые появляются, когда не спишь или плачешь. Когда она подошла, он поднял голову, и в этом движении не было ничего театрального — просто человек, который сегодня пережил больше, чем хотел бы признавать вслух. У Идена всегда была какая-то смешная комбинация гордости и уязвимости: он мог прийти в бар как король, уверенный, что мир у его ног, а через час сидеть вот так — с покрасневшими глазами, плечами, чуть съехавшими вниз, и той самой курткой, которая видела больше чужих драм, чем он сам готов признать. — Ты выглядишь так, будто тебя выжали через марлю, — сказала Сью, ставя перед ним полпинты и плюхаясь рядом. — Это потому, что меня сегодня нахрен выжали, — проворчал Иден, отпивая глоток. — Утром бойфренд сказал, что ему нужна пауза. В обед клиент сказал, что я «слишком эмоциональный» для проекта. А вечером я увидел в зеркале, что у меня новый прыщ. На носу, на самом видном месте. Вселенная встала не с той ноги. — Прыщ — это не трагедия, — сказала она, забирая у него стакан и пробуя виски. — А вот «слишком эмоциональный» — это уже заявка на премию «идиот года». Кто вообще так говорит? Ты что, миска пудинга? Слишком нежный, бедняжка? Иден фыркнул, и по тому, как уголок его рта дёрнулся вверх, Сью поняла, что лед треснул. — Мне просто нужно было, чтобы кто-нибудь сказал, что я не полное говно, — пробормотал он, уставившись в стакан. — Иден, ты не полное говно. Полным было бы слишком щедро. Ты — нормальное, рабочее говно, которое знает себе цену и умеет носить кожаную куртку лучше, чем половина этого города, — сказала она, мягко толкнув его плечом. Он хмыкнул. Смешно, тепло, по-настоящему. — Спасибо, — сказал он тихо. — И можешь, пожалуйста, не говорить «говно», когда утешаешь меня? У меня хрупкая душевная организация. — Так я и говорю нежно, — успокоила она. — Говнышко. Маленькое. Домашнее. Почти декоративное. Иден наконец-то рассмеялся по-настоящему — так, что официант на секунду повернул голову, а пара у барной стойки перестала ругаться. И в этом смехе была жизнь, звук, который возвращает человека обратно. Они заказали ещё пару раундов — лёгкое пиво, немного закуски, ту самую фирменную корзинку с чипсами, которые всегда были солёнее, чем надо. Бар постепенно наполнялся людьми, красные лампы отбрасывали мягкие пятна света на стены, а музыка была такой громкости, когда ты слышишь и себя, и мир, и это идеальный баланс. — Расскажи мне ещё что-нибудь, — сказал Иден, уже более живой. — Что-нибудь не о работе. О чём угодно. — Давай, — сказал Иден, пододвигая к ней корзинку чипсов. — Мне нужно отвлечься. Где наши сплетни? Я голоден до информации. Сью закатила глаза. — Тебе еда не нужна. Ты питаешься слухами. — Это называется социальная вовлечённость, спасибо, — невозмутимо произнёс он. — Так что давай, рассказывай. Какие новости в агентстве? Кто там снова трахает кого не надо? Сью ухмыльнулась, вытягивая ноги под столом. — Во-первых, — начала она, взяв чипс и указав им, как указкой, — новенький стажёр, тот, что похож на Шаламе, встречается с девчонкой из бухгалтерии. Они думали, что это секрет. Спойлер: они сосались у принтера, а принтер стоит напротив стеклянной стены переговорки. Иден захлопал в ладоши, как ребёнок, увидевший фейерверк. — Я знал! Я знал, что там запах секса. Бухгалтеры всегда выглядят тихими, но внутри у них жгучий огонь. Продолжай. — Во-вторых, — продолжила она, — Эмили нашла у своего бойфренда в инстаграме лайки под фотками его бывшей. Теперь она ходит как разрушитель миров и ждёт момента, чтобы устроить «случайный разговор». — Это великолепно, — прошептал он, опершись на кулак. — Боже, как я люблю людей. Они такие… хаотичные. Такие вкусные. Сью хохотнула и отпила пива. — В-третьих, — сказала она, — Лиза сегодня чуть не убила клиента взглядом. Нет, правда. Она вошла такая: «Пастельные тона». — Лиза — моя духовная наставница, — мечтательно протянул Иден. — Будь я натуралом, обязательно бы к ней подкатил. Он сделал глоток, откинулся на спинку кресла и вздохнул — тяжело, но уже спокойно. Его плечи перестают быть напряжёнными, а суровое выражение лица наконец растворяется под мягким светом ламп. — А у тебя как день? — спросил он. — Кроме того, что тебя заставили рисовать пастельного брутала. Сью фыркнула. — Как обычно: кофейная зависимость, корпоративные страдания, Винни срал мимо лотка, потому что я, видите ли, купила не тот корм. И ещё продавщица в магазине назвала меня «женщина». Понимаешь масштаб трагедии? Иден закашлялся от смеха. Она уже хотела огрызнуться, но осеклась, заметив, как он вдруг тихо улыбается — не своей обычной саркастично-кошачьей улыбкой, а такой спокойной, человеческой, будто мир перестал шататься. — Спасибо, что пришла, — тихо сказал он, не глядя прямо, будто боялся потерять свою репутацию циника. — Даже если я иногда истеричка. Иногда почти всегда. Сью ткнула его локтем. — Ты не истеричка. Ты просто… эмоционально доступный. Как коробка с мокрыми салфетками. Он фыркнул и шлёпнул её салфеткой по плечу. — Убей меня, — простонал он. Они сидели ещё долго — болтали, сплетничали, обсуждали, кто кого бесит, кто кого вдохновляет, кто из общих знакомых завёл собаку, кто сменил работу, а кто поменял ориентацию и теперь ведёт себя так, будто изобрёл велосипед. Всё это складывалось в вечер, который тихо вытаскивал из обоих усталость понедельника, наливал её в пустой стакан и оставлял где-то на краю барной стойки. И ночь продолжалась ровно — просто два друга в баре, два человека, которые держат друг друга на плаву в большом шумном городе. *** Дни Сьюзан Эверетт в Бруклине были похожи на её рисунки — хаотичные, яркие, с неоновыми вспышками и глубокими тенями, где городской ритм пульсировал в висках, а вдохновение приходило и уходило волнами, как помехи на старой плёнке. Она просыпалась в восемь — или в девять, если Винни решал, что сегодня можно поспать подольше, разлёгшись на её груди рыжим тяжёлым одеялом и мурлыкая так, будто пел колыбельную наоборот. Квартира на шестнадцатом встречала её привычным творческим беспорядком: планшет на диване, кружки с остывшим чаем, холсты в углу, где один стоял недописанный — городской пейзаж в развалинах и зарослях. Новый проект про «уютный постапокалипсис» требовал, чтобы разрушенный Нью-Йорк выглядел мило, как открытка от бабушки-психопатки. Она сжимала в руках большую кружку с принтом «Fuck off, I’m drawing» — подарок Идэна — и садилась за стол у окна. Свет падал прямо на экран, а за стеклом Уильямсберг уже жил полной жизнью: машины гудели на Бедфорд, собаки лаяли, кто-то эмоционально обсуждал по телефону курс биткоина. Винни крутился под ногами, требуя внимания, и она чесала его за ухом, пока прогружался софт, думая: ещё один день, ещё один мутант. Работа стала её отдельным миром, теперь с географической привязкой: каждое утро метро в Манхэттен, L-train с его толчеёй, запахом выпечки и чужого парфюма. В наушниках — Phoebe Bridgers или инди-подборка от Идэна с подписью «для твоей депрессивной души, колючка». Лофт в районе Флэтирон встречал кирпичными стенами, зеленью растений и доской задач, где её имя светилось одобряющим зелёным. Команда была живой и шумной: Алекс с бородой и татуировками, Эмили-маркетолог с вечными графиками, серьёзная Лиза и стажёры, таскавшие коробки с пончиками. Они спорили о цветах («грибной мутант должен быть розовым, но внушать ужас!»), смеялись над локальными мемами и работали в едином потоке. Сьюзан рисовала часами, пальцы сжимали стилус, добавляя неон в разрушенные небоскрёбы, делая монстров пушистыми, но с глазами, от которых хотелось спрятаться. Обед — пицца или сэндвич из кафе напротив, разговоры о правках, о том, как инвесторы опять хотят «добавить огня», на что она лишь фыркала: «Ещё ярче — и это будет Губка Боб на кислоте». Домой возвращалась в семь-восемь. Метро везло её обратно, а Бруклин встречал огнями, снегом или дождём — под настроение декабря. Вечер часто продолжался за планшетом: она дорабатывала детали или просто рисовала для себя — монстров, города, автопортреты и Винни. Винни неизменно ждал у двери — мяукал, тёрся о ноги, требуя тунец и свою порцию ласки. Ужин — лапша или пицца с анчоусами, сериал или Xbox, голосовое Идену: «Я сегодня зомби нарисовала, который выглядит как ты после неудачного свидания». Иногда выбиралась в бар с друзьями, но редко: работа требовала сил и сосредоточенности. Это была её жизнь — хаос, но её собственный: утренний свет на экране, тяжесть кота на коленях, голос Идена в динамике и ощущение, что она на своём месте, даже если иногда накатывало одиночество. Лео не появлялся — тишина сверху, будто его никогда и не существовало, — и она не искала встреч, запрещая себе думать о нём и полностью уходя в рисование. Снег падал густыми хлопьями, укрывая крыши Уильямсберга белым саваном, приглушая свет вывесок. Город казался почти мирным, если бы не ветер, завывающий в оконных щелях и напоминающий, что тепло — это привилегия. В квартире на шестнадцатом этаже Сьюзан уже час валялась в постели, бессмысленно глядя в экран ноутбука. Сериал про идеальных людей с надуманными проблемами давно перестал быть интересен, но она просто кликала «далее», потому что выключить значило остаться наедине с тишиной, которая сегодня давила на уши. Винни спал в ногах, свернувшись рыжим комком, и в его кошачьем мире всё было в полном порядке — в отличие от её собственного. Она натянула худи поверх старой пижамной футболки с выцветшими «Стражами Галактики» — та уже ощущалась второй кожей, — надела шортики и разные носки (один серый, другой в полоску, искать пару в темноте было лень). В этом маленьком хаосе было уютно: никто не лез с вопросами, никто ничего не требовал. И даже исчезновение Лео с семнадцатого этажа — уехал ли он в свой Сан-Франциско или куда-то ещё трахать моделей и постить мосты — казалось просто ещё одной частью этого странного зимнего сценария. И тут началось. Сначала — рёв мотора во дворе, низкий и злой, как у старого маслкара, который жрёт бензин и плюётся выхлопами в снег. Потом — музыка, громкая, басовая, из колонок, которые иногда издавали звук, похожий на кашель: какой-то рэп про баб и деньги, с матом через слово, разносившийся по всему двору, отражаясь от стен дома и проникая в квартиры. А потом голоса — пьяные, громкие, мужские, с хохотом, который резал ночь на куски, заставляя окна зажигаться одно за другим. — Сьюзан Эверетт! — заорал кто-то, и она замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а потом закипает. — Эй, рыжая потасканная шалава с шестнадцатого! Выходи, детка, мы по тебе соскучились! Помнишь, как ты стонала подо мной, как дешёвая порнозвезда? А потом выкинула, как использованную резинку? Думаешь, можно так с Кэлом Уиллисом? Выходи, сука, покажи соседям, какая ты горячая в постели! Кэл. Блядь. Кэл Уиллис — тот самый, с которым она переспала пару месяцев назад чисто ради секса, потому что было одиноко после очередного дедлайна, а он был под рукой: высокий, татуированный, с улыбкой, которая обещала проблемы, и членом, который тогда казался решением всех бед. Она привела его домой, переспали быстро, жёстко, без прелюдий и завтраков — он брал её за волосы, она царапала ему спину, всё было грубо, как она хотела в тот вечер, чтобы забыть о пустоте. А утром выставила за дверь со словами «это было мило, но пока, не звони». И вот он теперь здесь, с компанией таких же отморозков — трое или четверо, судя по голосам, — и орёт во дворе так, чтобы слышали все этажи, вываливая подробности их ночи, как помои. Сьюзан вскочила, чувствуя, как ярость заливает всё внутри — горячая, ослепляющая, смешанная с унижением, которое жгло щёки и заставляло кулаки сжиматься. Она вылетела из квартиры, забыв обуться, не думая о декабре, о снеге, о том, что на ней шортики и разные носки, — только натянула худи сильнее, схватила ключи и побежала к лифту, нажимая кнопку так, будто это могло ускорить спуск. Двери разъехались с усталым вздохом, и она влетела внутрь — и там был он. Лео. Уже спускающийся вниз, в джинсах и свитере, с лицом, которое было смесью раздражения и чего-то ещё, что она не успела разобрать в этом вихре злости. Он посмотрел на неё — на шортики, босые ноги в носках, волосы, торчащие во все стороны, на глаза, полные ярости, — и в воздухе повис её запах: сандал, что-то тёплое, цветочное, от этой ночи без сна. И он вдохнул это, чувствуя, как теплеет внутри от этой близости в замкнутом пространстве лифта, от её хрупкости в декабрьском холоде, где она стояла, дрожа, но готовая бежать вниз и рвать глотки. — Ты чего? — буркнула она, не здороваясь, уставившись в двери. — Шоу захотелось? Этот урод орёт моё имя, а не твоё, если ты не расслышал. — Слышно на весь дом, — ответил он спокойно, но в голосе было напряжение, как натянутая струна. — Твой бывший? — Не бывший, — огрызнулась она, скрещивая руки, чувствуя, как холод от стен пробирает кожу. — Просто ошибка пару месяцев назад. Трахнулись раз, и он решил, что теперь владеет мной. Не лезь, Лео, это моё дерьмо, я сама ему в рожу дам. Иди спать в свой пентхаус. Он не ответил сразу — просто смотрел на неё, красную от злости, готовую бежать вниз и драться с пьяными идиотами. Она выглядела уязвимой и сильной одновременно, с веснушками и глазами, которые горели. — Так дело не пойдёт, — сказал он наконец, когда лифт дёрнулся вниз. — И этот клоун орёт так, что даже я проснулся. Она фыркнула — коротко, зло, но с едва заметной благодарностью, которую ненавидела в себе. Двери открылись в лобби — холодный воздух ударил в лицо, снег кружил за стеклянными дверями. Сьюзан вылетела первой, босиком по мрамору, ноги уже немели от мороза, но злость грела лучше любого пальто. Во дворе было как в плохом фильме: маслкар с открытыми дверями, музыка орёт, четверо парней — Кэл и его шобла, пьяные в хлам, с бутылками в руках, хохочут и орут гадости. — О, вышла шлюшка в шортиках! — заорал Кэл. — Помнишь, как ты меня умоляла трахнуть тебя жёстче? Сьюзан подлетела к нему, замахнулась — кулак уже летел в его рожу, — но Лео был быстрее: он схватил её в охапку, одной рукой оттолкнул назад, мягко, но твёрдо, прижав к себе на секунду, а второй врезал Кэлу прямо в челюсть — хруст, и тот отлетел на капот машины. — Тише, — сказал Лео спокойно, но голос был стальным. — Ещё слово — и следующие зубы полетят. Уёбывайте отсюда. Сейчас. Друзья Кэла замерли. Музыка всё ещё орала. Снег падал. Сьюзан стояла сзади, тяжело дыша, чувствуя тепло его руки на талии — всего секунду, но достаточно, чтобы понять: ночь только началась, и этот придурок с семнадцатого этажа только что встал на её сторону. И весь дом смотрел — окна светились, соседи шептались, а снег падал дальше, покрывая эту странную ночь белым, чистым слоем. Снег падал всё гуще, превращая двор в белую сцену, где только что отыграли короткий, но громкий акт плохого уличного театра: разбитая бутылка блестела в сугробе, как дешёвый реквизит, маслкар Кэла взревел в последний раз и унёсся, визжа шинами по свежему снегу, оставив после себя только следы и тишину, нарушаемую далёким лаем собаки с четвёртого этажа. Дом не спал — совсем наоборот: весь этот долбаный муравейник из стекла и бетона проснулся и теперь смотрел. Окна светились жёлтым, как любопытные глаза, силуэты в халатах и пижамах прижимались к стёклам, кто-то снимал на телефон, кто-то уже строчил в домовой чат, где уведомления сыпались, как снег: «Это что, драка во дворе?!», «Парень с семнадцатого — это Кастильо? Он ему врезал! Легенда!», «Копов вызвали? Или сами разберутся?», «Я снимаю, завтра в TikTok загружу, это контент года». Старушка с третьего этажа, миссис Розенберг, которая всегда жаловалась на шум, теперь стояла у окна в бигуди и халате с цветочками, размахивала телефоном и кричала в форточку: «Молодец, мальчик! А ты, рыжая, иди домой, простудишься!» Пара с пятого — те самые хипстеры с ребёнком — уже выкладывали сторис: «Наш двор сегодня как из фильма Тарантино, только без крови (пока)». Даже диджей с одиннадцатого высунулся и заорал: «Респект, чувак! Но в следующий раз музыку потише, а?» Дом гудел, как улей, и Сьюзан чувствовала все эти взгляды на спине — жгучие, любопытные, полные сплетен, которые завтра разлетятся по чату быстрее, чем снег заметёт следы. Сью дрожала. Ноги в мокрых носках давно онемели, снег набился между пальцами, холод пробирал до костей, заставляя зубы выбивать дробь. Она обхватила себя руками, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Злость всё ещё кипела внутри, но адреналин уже отступал, оставляя после себя свинцовую усталость и липкое чувство унижения, которое жгло щёки сильнее ледяного ветра. Лео стоял рядом — высокий, пугающе спокойный. Его кулак, только что сжатый до белизны костяшек, медленно расслаблялся. Он смотрел на неё, и, хотя казалось, что из окон на них пялится весь дом, она стояла прямо — хрупкая фигурка в шортиках и разных носках, дрожащая, но со вздёрнутым подбородком. — Пошли домой, — сказал он тихо, но так твёрдо, что это не обсуждалось. Он взял её за локоть — не грубо, а как-то естественно. — Ты замёрзла. Ноги уже синие. Она выдернула руку — резко, инстинктивно. Никто не имел права её сейчас трогать. Особенно он. — Я сама, — огрызнулась она. Голос предательски дрогнул, а ноги почти не слушались, ступая по снежной каше. — Не надо меня провожать, как ребёнка. Я не твоя проблема. — Ты босиком на снегу, Сьюзан, — ответил он, не отводя взгляда. В его голосе звучало что-то новое: не привычный сарказм, а тихая, тёплая забота, от которой ему самому, наверное, было не по себе. — И зрителей уже достаточно. Пошли. Я не геройствую, просто не хочу, чтобы ты здесь околела из принципа. Она хотела ответить резко, послать его к чёрту с этой заботой, но холод пробивал насквозь, зубы стучали так, что скулы сводило, а ступни уже не чувствовали земли. Она пошла — молча, рядом, ощущая его присутствие как жар от батареи в ледяной комнате. Он шёл чуть позади, прикрывая её от ветра и от любопытных глаз, сверкающих в окнах. В лифте, когда двери отрезали их от снега, двора и всего мира, воздух вдруг стал густым. Пахло её духами, мокрой одеждой и напряжением. Лео вдохнул этот запах — тёплый, живой, чуть пряный — и почувствовал, как внутри что-то сдвигается. Она стояла, обняв себя за плечи, всё так же дрожа, но упрямо глядя перед собой. — Спасибо, — буркнула она наконец, уставившись в пол, где её мокрые носки оставляли тёмные следы. — За... эээ… ну, за кулак. И за то, что не дал замёрзнуть. Но в следующий раз не лезь. Это мой позор. — Твой, — кивнул Лео, и уголок его рта едва заметно дрогнул. — Но теперь и немного мой. Домовой чат уже взорвался. Завтра проснёшься звездой. Она коротко фыркнула, уже без злости. Лифт звякнул на шестнадцатом, двери разъехались, открывая коридор с тусклым светом и ковром, который вечно пах пылью. Он проводил её до самой двери, молча. Просто чтобы убедиться. Она не спорила: ноги подкашивались, а его тепло рядом одновременно раздражало и спасало. У порога она остановилась, ключи дрожали в пальцах. Обернулась. В полумраке коридора её веснушки, зелёные пряди и усталые глаза казались мягче, чем обычно. — Спокойной ночи, — тихо сказала она. — И… правда, спасибо. Не ожидала. Но не думай, что мы теперь друзья. — Не думаю, — ответил он. В его глазах мелькнуло тепло — от её хрупкости в этих нелепых носках, от её запаха, который всё ещё витал вокруг. — Просто... запри дверь. И надень что-нибудь тёплое. Коту передай, что он молодец. Она закатила глаза, но тень улыбки коснулась губ. Скрылась за дверью, щёлкнув замком. Лео постоял секунду, слушая тишину, и пошёл вверх по лестнице — в свой пентхаус, где тишина была идеальной, но теперь казалась невыносимо пустой. А дом за окнами продолжал шептаться: «Это та рыжая с шестнадцатого? Ого...» И снег падал дальше, покрывая ночь белым, чистым слоем, будто стирая всё случившееся. Дверь захлопнулась с тихим, окончательным щелчком. Сьюзан прислонилась к ней спиной и на секунду позволила себе просто выдохнуть. Воздух здесь был тёплым, домашним, с лёгким ароматом кошачьего корма и остывшего чая. Винни мяукнул из спальни — требовательно, но ласково, — и она слабо улыбнулась, чувствуя, как ноги всё ещё ноют от холода, а щёки горят — и от мороза, и от того дерьма, которое Кэл вылил на неё при всём дворе. Достала телефон — пальцы уже не дрожали, злость ушла, уступив место странной, непривычной благодарности. Быстро написала Лео, пока не передумала, пока эта теплота в груди не испарилась: «Спасибо ещё раз. Правда. Ты меня сегодня вытащил из дерьма, в которое я сама вляпалась». Отправлено. Она кинула телефон на диван, не дожидаясь ответа, и побрела в ванную, оставляя мокрые следы на паркете. Носки стянула на ходу и швырнула в корзину с тем мстительным удовольствием, с каким выбрасывают воспоминания о плохом дне. Душ был горячим — почти обжигающим. Вода била по ледяным ногам и посиневшей коже, смывая снег, грязь двора, чужой запах сигарет и липкое унижение. Она стояла под струёй долго, запрокинув голову, позволяя воде смывать всё: злость, стыд, холод и даже эту странную нежность от мужской руки на талии. Шампунь пах сандалом — её любимый, дорогой. Она намылила волосы дважды, чувствуя, как пена уносит остатки ночи. Вышла, завернулась в большое мягкое полотенце, включила фен. Горячий воздух обдувал лицо, она смотрела в зеркало: веснушки, зелёная чёлка, глаза красные, но уже спокойные. Надела чистую пижаму — тёплую, фланелевую, с дурацким принтом котов в очках (подарок Идена), и пошла на кухню. Винни уже ждал у миски. Она поцеловала его в тёплую шерстяную макушку. — Мой хороший, — прошептала она, насыпая корм. — Ты хотя бы не предаёшь. Потом сварила какао — настоящее, с молоком и щепоткой корицы, пахнущее детством. Приоткрыла балконную дверь и вышла. Холод ударил в лицо, но уже не злобно. Снег тихо укрывал город. Сью села в старое кресло, кутаясь в плед, с кружкой в одной руке и сигаретой в другой. Закурила. Дым поднимался в ночь, смешиваясь со снежинками. Она смотрела на огни Бруклина и думала устало и спокойно: жизнь иногда — полное дерьмо. С пьяными бывшими, с одиночеством, которое жрёт изнутри. Но иногда приходит кто-то и ломает этот сценарий. Телефон завибрировал. Лео. «Не за что. Рад, что ты дома и в тепле. Запри дверь на все замки». Она уставилась в экран — и вдруг заплакала. Тихо, без надрыва. Слёзы катились горячие, смывая всё напряжение этого дня. От слов Кэла, от собственной слабости, от того, что стояла в снегу в шортиках, как идиотка. И от этой простой фразы, от заботы, которая пробила брешь в её броне. Рыдания были тихими, но глубокими, Сьюзан вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом, допила остывшее какао, затушила сигарету и пошла в постель. Завернулась в тяжёлое одеяло, прижала к себе кота и уснула почти мгновенно — глубоко, без сновидений. За окном снег всё ещё падал, покрывая мир белым, чистым слоем, будто ничего и не было. Но было. И завтра будет новый день. *** Утро наступило с наглостью, присущей только тем дням, когда ты хочешь исчезнуть с лица земли, а мир, наоборот, решает включить прожекторы на полную мощность. Солнце, отражаясь от свежевыпавшего снега, било в окна так ярко, что даже опущенные жалюзи не спасали: полоски света резали комнату, как лазеры в шпионском боевике, только вместо Тома Круза здесь была Сьюзан Эверетт с опухшими глазами и желанием эмигрировать на Марс. Винни сидел на её груди — тяжелый, теплый и осуждающий. Он смотрел на хозяйку немигающим взглядом, в котором читалось: «Ты вчера рыдала и курила на холоде. Я это запомнил. Еда где?» Сьюзан застонала, натянула одеяло на голову, пытаясь спрятаться от реальности, но реальность вибрировала. Её телефон, валявшийся на полу (там, куда она его швырнула вчера), жужжал не переставая, как взбесившийся шмель. Она высунула руку, нащупала гаджет и, прищурившись, посмотрела на экран. 148 новых сообщений в «Уильямсберг Хаус Чат». 12 пропущенных от Идена. 5 сообщений в личку от неизвестных номеров. — Блядь, — прохрипела она в подушку. Любопытство — это порок, который сгубил многих, но Сьюзан оно заставило открыть домовой чат. И лучше бы она этого не делала: лента сообщений выглядела как хроника боевых действий с элементами мыльной оперы: Миссис Розенберг (3 этаж): «Бедный мальчик, у него костяшки, наверное, разбиты! Кто-нибудь знает, он лед приложил? Рыжая с 16-го, ты ему хоть спасибо сказала?» Greg_Fitness (5 этаж): «Видео в закрепе! Удар поставлен, кстати. Это бокс или ММА? Кастильо красава! А тот урод на тачке больше не сунется». Mama_Bear (8 этаж): «Ужас! Дети могли проснуться от мата! Сьюзан, милая, ты как? Шорты в декабре — это сильно». Anon: «Они спят вместе? ». Сьюзан швырнула телефон обратно на матрас, чувствуя, как щеки заливает жаром. Весь дом. Весь чёртов дом видел, как она стояла босиком в снегу, пока её бывший поливал её грязью, а сосед-миллионер играл в рыцаря. Теперь она не просто «рыжая с мусором», она «та самая, за которую дерутся во дворе». В этот момент телефон завибрировал снова — входящий от Идена. Она нажала «ответить», даже не успев сказать «алло». — ТЫ! — вопль Идена был такой громкости, что Винни оскорбленно спрыгнул с кровати. — Ты, маленькая скрытная дрянь! Почему я узнаю о том, что ты стала героиней нуарного боевика, из сторис какого-то хипстера с пятого этажа?! — Иден, умоляю, не ори, у меня голова трещит, — простонала Сью, сползая с кровати и направляясь на кухню за водой. Ноги всё ещё помнили вчерашний холод, а внутри сидело странное, липкое чувство незащищенности. — Не орать?! Сью, я видел видео! — Иден явно захлебывался восторгом. — Это было эпично! Снег, ночь, ты стоишь такая вся несчастная и дерзкая, как героиня в инди-драме, Кэл орет, а потом выходит ЛЕО. В свитере! Спокойный, как удав! И БАЦ! Сью, он вырубил его с одного удара! С одного! Я пересматривал это пять раз! — Он не вырубил, Кэл просто упал на капот, — буркнула она, наливая воду трясущимися руками. — Детали! Главное — жест! — Иден сделал драматическую паузу. — Он защитил тебя. Публично. Перед всем домом. А потом... Сью, скажи мне, что это правда. В комментариях пишут, что он увел тебя под локоток в закат. Точнее, в подъезд. Это правда? Сьюзан прижалась лбом к холодному шкафчику. В памяти всплыл запах Лео в лифте — сандал, холод, кожа куртки. Его рука на её талии, когда он отодвигал её от Кэла. И то тихое «Запри дверь», от которого она разрыдалась. — Он просто не хотел, чтобы я сдохла от переохлаждения, Иден. Не придумывай. — Ага, конечно. Богатые парни с пентхаусов обычно просто так бьют морды бывшим своих соседок. Чисто хобби такое, — фыркнул Иден. — Колючка, признай: лед тронулся. Твоя какашка в сторис была забыта в ту секунду, когда его кулак встретился с челюстью Кэла. Как ты теперь будешь смотреть ему в глаза? — Никак, — отрезала она. — Я буду ходить по лестнице. Или перееду. Или умру от голода в квартире, потому что выйти сейчас в лобби — это пройти сквозь строй позора. — Дура, — с нежностью сказал Иден. — Надень тот блейзер, накрась губы поярче и выйди как королева. Ты не виновата, что Кэл мудак. А Лео... ну, может, стоит занести ему пирог? Или что там люди носят в благодарность за спасение чести? — Пирог? Я скорее съем свои кисти. — Ну, тогда хотя бы не рычи на него при встрече. Всё, я убегаю, но вечером жду подробностей. И Сью? — Что? — Посмотри видео ещё раз. Особенно момент, где он смотрит на тебя, когда ты в лифт заходишь. Там всё видно. Иден отключился. Сьюзан стояла посреди кухни, слушая гудки. Смотреть видео она, конечно, не будет. Ни за что. Никогда. Она открыла чат, нашла ссылку от Greg_Fitness и нажала play. *** Лео не спал — бессонница была его старой подругой, такой же навязчивой, как инвесторы из Долины, только от неё нельзя было откупиться долей в компании. Он сидел в гостиной пентхауса, где единственным светом было свечение ноутбука и далёкие огни моста Трайборо. В стакане таял лёд, разбавляя уже ненужный виски. На экране висела таблица с прогнозами по новому раунду финансирования, но он смотрел сквозь цифры. В тишине пентхауса, которую он купил за четыре с половиной миллиона долларов, было слишком... стерильно. Ни звука. Ни запаха. Просто дорогой вакуум. А потом этот вакуум треснул. Сначала это был рёв мотора — дешёвый понт, старый V8 с пробитым глушителем, который заставил стёкла в его окнах (тройной стеклопакет, шумоизоляция, мать её) мелко завибрировать. Лео поморщился, потёр переносицу и потянулся к пульту, чтобы включить музыку, но тут услышал голос. Даже не голос. Пьяный, животный ор. — Эй, рыжая потасканная шалава с шестнадцатого! Лео замер. Палец застыл над кнопкой Play. — Выходи, детка, мы по тебе соскучились! Помнишь, как ты стонала подо мной... Он знал этот типаж, вырос среди таких в Сан-Диего. Парни, которые считают, что громкость выхлопа компенсирует отсутствие мозгов, а публичное унижение женщины делает их мужиками. Обычно Лео плевать на уличный шум — это Бруклин, здесь постоянно кто-то орёт. Но «рыжая с шестнадцатого». Внутри что-то щёлкнуло, как предохранитель. Он не думал о том, нравится она ему или нет, он не думал о какашке в сторис или о том, что она игнорирует его звонки. Он просто услышал в этом пьяном гоготе угрозу. Лео встал, захлопнул ноутбук. Подошел к окну: низу, на белом снегу, чернела клякса машины, вокруг которой прыгали четыре фигурки. — Думаешь, можно так с Кэлом Уиллисом? — орало снизу. — Кэл Уиллис, — тихо повторил Лео, пробуя имя на вкус. Звучало как имя человека, который сегодня лишится зубов. Он не стал вызывать копов, копы будут ехать пятнадцать минут, потом писать протокол, а этот урод будет орать всё это время. Лео вышел из квартиры, на ходу натягивая свитер. Лифт ехал вниз мучительно медленно. На шестнадцатом этаже кабина дёрнулась и остановилась, и двери разъехались. Внутрь влетела фурия. Сьюзан. Она выглядела как воплощение катастрофы: волосы торчат дыбом, глаза безумные, красные от ярости. На ней были какие-то нелепые шортики в цветочек и — господи боже — разные носки. Она дрожала, но не от холода, а от желания убивать. От неё пахнуло чем-то тёплым, домашним, и этот запах — сандал и сон — так дико контрастировал с её перекошенным от злости лицом, что Лео на секунду растерялся. — Ты чего? — рявкнула она, даже не поздоровавшись. — Шоу захотелось? Он посмотрел на неё сверху вниз. Она была готова броситься на амбразуру с голыми руками. Глупая, храбрая, безрассудная девчонка. — Слышно на весь дом, — сказал он спокойно, стараясь голосом погасить её истерику. — Твой бывший? — Не бывший... Просто ошибка... Я сама ему в рожу дам, — шипела она, обхватив себя руками. «Дашь ты, как же», — подумал он. Четверо пьяных мужиков против пятидесяти килограммов ярости в разных носках. Лифт остановился в лобби. Она вылетела первой, босиком на ледяной мрамор. Лео пошёл следом, чувствуя, как внутри нарастает холодная, расчётливая злость. Не та горячая истерика, что была у Сью, а тяжёлая, уверенная агрессия человека, который знает, что сейчас произойдет. Улица встретила их ветром и снегом. Сьюзан сразу рванула к этому... Кэлу. Тот стоял у открытой двери своей развалюхи — типичный «альфа-самец» районного разлива, куртка нараспашку, лицо красное от дешёвого пива. — О, вышла шлюшка в шортиках! Лео увидел, как Сьюзан замахивается, её кулачок был сжат неправильно, большой палец внутри — сломает себе руку при ударе. Он ускорился. Мир сузился до одной точки: челюсти Кэла Уиллиса. Он перехватил Сьюзан за талию, дёрнул её назад — она была лёгкой, почти невесомой — и убрал её с траектории. — Тише, — сказал он ей. Это было не просьбой. Это была команда: «Стой здесь». А потом он ударил. Без замаха. Короткий, жёсткий хук справа, в который он вложил весь вес тела и всё раздражение последних недель. Звук был отвратительным и приятным одновременно: глухой хруст, будто сломали сухую ветку. Кэл отлетел назад, его задница встретилась с капотом его же машины, и он сполз в снег, хватаясь за лицо. Музыка продолжала орать, но смех его дружков оборвался, как будто кто-то перерезал кабель. Лео встряхнул рукой. Костяшки горели. Приятная боль. Он шагнул вперёд, нависая над ними. Он знал, что сейчас выглядит не как IT-миллионер из журналов, а как тот парень из автомастерской отца, к которому лучше не лезть. — Ещё слово — и следующие зубы полетят, — произнёс он тихо, но так, чтобы услышал каждый из них. — Уёбывайте отсюда. Они поняли. Пьяный угар слетел моментально. Они начали запихивать скулящего Кэла в машину. Лео выдохнул. Адреналин начал отступать, и тут он обернулся к Сьюзан. И замер. Она стояла в сугробе. В этих идиотских шортиках. В носках, которые промокли насквозь и уже потемнели от ледяной жижи. Её ноги были синими. Она дрожала так сильно, что это было видно даже в полумраке. Весь дом светился окнами, люди снимали на телефоны, какая-то бабка орала сверху. Но Лео видел только её посиневшие щиколотки. И вот тут он разозлился по-настоящему. — Пошли домой, — он шагнул к ней, взял её за локоть. Она дёрнулась, вырываясь. Гордая. Замерзшая до полусмерти, униженная, но гордая. — Я сама... Не надо меня провожать... — Ты босиком на снегу, Сьюзан! — рявкнул он, теряя терпение. — И весь дом смотрит. Пошли. Он почти потащил её к подъезду, закрывая спиной от ветра и от взглядов. Она шла рядом, продрогшая, и он чувствовал физическую потребность завернуть её во что-то тёплое. Лифт отрезал их от мира. Тишина ударила по ушам. Здесь, в замкнутом пространстве, он снова почувствовал этот запах. Теперь к нему примешивался запах мокрой шерсти и холода. Сьюзан обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Она не смотрела на него, уставившись в пол на свои мокрые следы. Лео смотрел на её макушку, на эту нелепую зелёную чёлку. Ему хотелось сказать ей, что она дура. Что нельзя выбегать к четверым мужикам одной. Что она могла пострадать. Но вместо этого он просто стоял рядом, позволяя теплу своего тела хоть немного согреть воздух вокруг неё. — Спасибо, — буркнула она, не поднимая глаз. — За кулак. Лео усмехнулся про себя. «За кулак». — Твой позор... теперь и немного мой, — ответил он. — Домовой чат уже взорвался. Они вышли на шестнадцатом. Он проводил её до двери. Не потому, что был джентльменом, а потому что хотел убедиться, что она закроет этот чертов замок. Когда она повернулась к нему в полумраке коридора, он увидел её глаза. Там больше не было ярости. Только усталость и что-то ещё... испуг? Благодарность? Она выглядела такой... настоящей. Просто замерзшая девчонка, которой только что разбили сердце (или гордость) на глазах у всех. — Спокойной ночи, — сказала она. — Не думай, что теперь мы друзья. Лео смотрел на неё, на её веснушки, и почувствовал, как уголок губ ползёт вверх против воли. — Не думаю, — ответил он честно. Друзья не чувствуют того, что он почувствовал, когда прижал её к себе на улице. — Запри дверь. Щелчок замка. Лео остался один в коридоре. Посмотрел на свою руку — костяшки начали краснеть и припухать. Он пошёл к лестнице на семнадцатый этаж. В голове было пусто и звонко. Он знал, что завтра утром об этом будет говорить весь дом. Знал, что Софи (если узнает) будет ржать над ним неделю. Знал, что инвесторы не оценили бы уличную драку. Но, чёрт возьми, это было самое правильное, что он сделал за последние полгода. Он вошёл в свой пустой, стерильный пентхаус, налил себе ещё виски, сел в кресло и открыл домовой чат. Первое же сообщение было видео. Он нажал play. На экране маленький, пиксельный Лео сбивал с ног большого парня. Он усмехнулся, сделал глоток и написал ей сообщение: «Не за что. Рад, что ты дома и в тепле. Запри дверь на все замки». *** Утро Лео началось с пульсации в правой руке: костяшки пальцев отекли и налились тем самым сине-фиолетовым цветом, который обычно украшает лица боксёров-неудачников. Он пошевелил пальцами — больно, но не сломано. Жить будет. Он стоял на кухне, пытаясь одной левой рукой открыть банку с протеином, когда домофон издал деликатную трель. На экране монитора возникло лицо Марка. Консьерж выглядел подозрительно довольным, что для утра понедельника было нонсенсом. — Мистер Кастильо, тут вам... передачка. С шестнадцатого. Сказали, срочно. Поднять? Лео хмыкнул. «Срочно». — Давай, Марк. Через две минуты Марк стоял в дверях пентхауса, протягивая крафтовый пакет, разрисованный чёрным маркером. На пакете рукой профессионального художника был изображён череп с костями, но вместо костей были перекрещённые багеты. И подпись: «Осторожно, токсично». — Мисс Эверетт просила передать, что это «гуманитарная помощь пострадавшим в бессмысленных войнах», — сообщил Марк, изо всех сил стараясь сохранить профессиональное лицо, хотя уголки губ предательски ползли к ушам. — И ещё сказала, что если вы будете жаловаться, она подаст на вас жалобу за шум сверху. — Спасибо, Марк. Ты очень... информативен. Лео закрыл дверь и высыпал содержимое пакета на мраморный остров. Предметов было два. Первый — пакет самого дешёвого замороженного горошка из супермаркета за углом. Твёрдый, как кирпич, и ледяной. К нему скотчем была приклеена записка на ядовито-розовом стикере: «Приложи к руке, Рэмбо. Не хватало ещё, чтобы ты ныл, что я испортила твой рабочий инструмент (чем бы ты там ни зарабатывал на свои пентхаусы). P.S. Горошек не есть. Он дешёвый и гадкий». Лео усмехнулся, прикладывая ледяной пакет к опухшим костяшкам. Идея была гениальная. Не лёд, который тает и течёт, а именно горошек. Второй предмет был интереснее. Лист, вырванный из скетчбука. На плотной бумаге уверенными, резкими штрихами линера был нарисован... он. Но не в костюме и не в свитере. Сьюзан изобразила его в образе пафосного паладина из D&D: в сияющих доспехах, но с его фирменным пучком на голове и стаканчиком кофе в руке вместо меча. Паладин стоял одной ногой на поверженном гоблине (у гоблина было лицо Кэла и кепка козырьком назад), а выражение лица у героя было то самое — скучающе-высокомерное. Внизу была подпись мелким шрифтом: «Бонус к силе +10. Бонус к интеллекту -5 (за то, что полез в драку). Спасибо. (Но мы всё ещё не друзья)». Лео смотрел на рисунок, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее никакого отношения к виски. Она потратила время. Она нарисовала это. Это было смешно, талантливо и.… чертовски мило. Он достал телефон, сфотографировал натюрморт из горошка и рисунка и выложил в сторис (только для близких друзей, куда входила Софи). Подпись: «Гонорар за услуги телохранителя. Горошек и портрет. Кажется, я продешевил». Через минуту прилетел ответ от Софи: «ОНА ТАЛАНТЛИВАЯ! И у неё отличное чувство юмора». Лео фыркнул, откусил яблоко и пошёл собираться. Сегодня у него была встреча с инвесторами во Флэтайроне. В том же районе, где, судя по её геотегам, работала одна рыжая художница. *** Флэтайрон в обеденное время напоминал муравейник, в который кто-то налил энергетик. Люди в костюмах, люди с собаками, туристы, фотографирующие дом-утюг, курьеры на электровелосипедах, пытающиеся сбить всех перечисленных. Сьюзан вышла из офиса, чувствуя себя шпионом под прикрытием. На ней был тот самый «корпоративный» блейзер, под ним — белая рубашка (поглаженная!), волосы были собраны в (почти) аккуратный хвост. Она выглядела как человек, у которого есть пенсионный план и LinkedIn, а не как та, кто вчера стояла в разных носках на снегу. Ей нужно было просто дойти до фудтрака с тако, купить еды и вернуться в свою нору рисовать мутантов. Она стояла в очереди, уткнувшись в телефон и стараясь не встречаться глазами с миром, когда почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, знакомый. — Никогда не думал, что увижу тебя в чём-то, что не является пижамой или толстовкой с пятнами краски. Голос прозвучал прямо над ухом. Низкий, с той самой бархатной ноткой, от которой чёртовы мурашки пробегали по спине. Сьюзан медленно повернулась, молясь всем богам Бруклина, чтобы это было галлюцинацией. Нет. Лео Кастильо стоял в метре от неё. И выглядел... незаконно хорошо. Тёмно-синее пальто, под ним — безупречный костюм, который стоил, наверное, как вся её карьера. Волосы собраны, ни одной лишней пряди. На правой руке — лёгкая повязка, едва заметная под манжетой. Он смотрел на неё с лёгкой ухмылкой, разглядывая её блейзер так, будто это был маскарадный костюм. — Ты меня преследуешь? — спросила она, щурясь от солнца. — Или Флэтайрон теперь тоже твоя собственность? — У меня здесь встреча. С людьми, которые любят деньги, — парировал он, кивая на здание за её спиной. — А ты, я смотрю, в режиме «серьёзная женщина». Тебе идёт. Сьюзан почувствовала, как уши начинают предательски краснеть. — Это маскировка. Чтобы люди думали, что я адекватная. — Адекватность переоценена, — сказал он, делая шаг ближе. Очередь двигалась, и они оказались в опасной близости. От него пахло дорогим кофе и тем самым парфюмом, который теперь ассоциировался у неё с безопасностью лифта. — Кстати... спасибо за горошек. Он спас мне жизнь. — Я просто не хотела, чтобы ты потом ныл в домовом чате, — буркнула она. — Как рука? — Жить буду. Но рисунок... — он наклонился чуть ниже, так что голос стал тише и интимнее, отсекая шум улицы. — Рисунок я сохраню. Паладин с пучком? Серьёзно? — Это карикатура. Чтобы ты не зазнавался. — Это шедевр, Сьюзан. Моя сестра сказала, что я должен повесить его в рамку. — Твоя сестра, видимо, не видела оригиналов, — огрызнулась она, но спокойно. Ей было странно стоять вот так, посреди Манхэттена, в рабочем блейзере, и болтать с парнем, который вчера бил морды за её честь. Слишком... нормально. Слишком похоже на свидание. Нет. Нет-нет-нет. — Лео! — окликнули его от дороги. У чёрного внедорожника стояла группа мужчин в костюмах. Они махали ему, указывая на часы. Лео вздохнул. Маска «милого соседа» сползла, сменившись деловой сосредоточенностью. — Труба зовёт, — сказал он. — Мне пора делать вид, что я знаю, куда движется рынок ИИ. — Удачи, — вырвалось у неё. — Не продай душу. Он уже развернулся, чтобы уйти, но остановился. Посмотрел через плечо. — Сью? — Чё? — автоматически отозвалась она. — Ты сегодня не воняешь. И выглядишь... круто. Правда. Он подмигнул и быстрым шагом направился к своей свите, на ходу застёгивая пальто. Сьюзан осталась стоять у фудтрака с открытым ртом. Продавец тако, мексиканец с пышными усами, протянул ей заказ и ухмыльнулся: — Красивый мужик, сеньорита. И смотрит на вас так, как я смотрю на свежую свинину. С аппетитом. Сьюзан взяла пакет, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Это просто сосед, — сказала она продавцу и себе. — Просто богатый, раздражающий сосед. Но, кусая тако пять минут спустя, она поймала себя на том, что улыбается. Идиотской, глупой улыбкой, которую не мог стереть даже вид «пастельных мутантов» на экране монитора.