Колючка с шестнадцатого

Глава 5. Экран внезапно вспыхнул, ровно так, как делают все эти грёбаные ноутбуки в тёмных комнатах: будто пытаются объявить о своём существовании громче всех. В гостиной стояла ночная тишина Бруклина, жалюзи были опущены, Винни свернулся рыжим клубком на подушке, за окном Уильямсбург окончательно ушёл спать. Почти полночь. Сьюзан сидела на диване в белой футболке и домашних шортах — бежевых, в голубой цветочек, тех самых, что она однажды выудила на стихийной распродаже в гипермаркете и с тех пор никак не выкинет. Волосы торчали хаотично, зелёная чёлка была зажата двумя разными заколками, а в руке она держала кружку какао, от которого валил пар и запах шоколада. Она нажала «вызов» в FaceTime, откинулась на спинку и зевнула с таким хрустом, что даже Винни дёрнул ухом. Через пару гудков на экране появилось лицо Кейт — сонное, но уже с той её фирменной ухмылкой. На заднем плане виднелась её лионская кухня: белые стены, старые балки, окно, которое выходило на типичный лионский внутренний двор — тот самый, где старые дома образуют почти замкнутый каменный колодец, где внизу стоит пара чужих велосипедов, на бельевой верёвке висит чья-то нелепая пижама, а где-то на пятом этаже соседка уже третий год выращивает свои несчастные томаты, которые всё равно никто не ест. На Кейт был халат цвета слоновой кости, волосы собраны в аккуратную, почти эльфийскую прическу, а в руке она держала кружку с надписью «Paris je t’aime», как будто собиралась победить стереотипы о французах, но потом передумала. — Сьюзи, ты живая? — голос Кейт был хрипловатым и укутанным в тепло, как её халат. — У нас шесть утра, а ты, видимо, решила добить меня разницей во времени. — Я ничего не забывала, — Сью лениво усмехнулась, поправляя заколку пальцем с облупившимся зелёным лаком. — Просто у меня идеальное время для сестринских потрындёжек. Винни спит, Иден наконец-то молчит, и я… короче, хочу похвастаться. Кстати, где Пьер, твой образцовый француз? Кейт приглушённо рассмеялась и сделала глоток кофе. — Спит, как нормальный человек в шесть утра. А ты явно на подъёме. Что у тебя там за праздник жизни? Она отставила кружку, подтянула ноги под халат и внимательно уставилась в камеру, как следователь, который заранее знает, что сейчас услышит что-то феерическое. — Давай, колись. У тебя новый большой проект или ты наконец-то стала знаменитой художницей, и мне теперь придётся терпеть твоих фанатов? Сью разлилась широкой улыбкой. — Сдала обложку для инди-игры. Инвесторы пищат, Алекс сказал, что я, цитирую, «гений, но не перегибай». Деньги пришли уже сегодня. И ещё один таск упал — иллюстрации для мобильной игры про уютный постапокалипсис. Грибные мутанты, развалины Нью-Йорка, но стиль мультяшный. И, что самое смешное, я теперь езжу в офис. В блейзере. В офис. Кофе бесплатный, люди приветливые, никто не трогает мой мозг, кроме как по делу. Иден ржёт, что я включила «корпоративный режим». Глаза Кейт загорелись — в них было то же зелёное пламя, что и у Сью, но мягче. — Солнышко, я горжусь. Ты уехала с одним чемоданом, а теперь тебя зовут в офис и платят за то, чтобы ты рисовала мутантов. Это победа. А блейзер? Покажи, я хочу увидеть мою маленькую сестру в «корпоративном режиме». Сью вскочила, схватила с вешалки свой чёрный блейзер с кучей значков, надела поверх футболки, покрутилась перед камерой. — Вот, смотри. Значки — мой протест против скуки. — Идеально, — протянула Кейт, качнув головой. — Художница, которая наконец-то знает себе цену. А Винни? Уже устраивает протесты против твоей офисной жизни? — Винни стабилен, как доллар. Спит, когда я ухожу, встречает меня видом «где тунец, черви человеческие». Ему удобно. Я реже дома — значит, диван его весь день. Обе фыркнули. Сью снова плюхнулась на диван, забыв снять блейзер, который мгновенно собрал на себя рыжую шерсть. — Ладно, сеструха, твоя очередь. Как там Лион? Как Пьер, этот святой человек, который терпит тебя? Проекты? Еда? Французские штучки? Кейт вздохнула так, будто была обязана признаться в чём-то неприятном. — Всё нормально. Работаю над реставрацией старого аббатства под Лионом, Пьер скачет вокруг с чертежами, как ребёнок на сахаре. Я занимаюсь современными вставками, чтобы было красиво и экологично. Лион, как обычно, прекрасен до безобразия. Вчера Пьер снова готовил рататуй, мы ели на балконе, и я почувствовала себя в фильме, только без драматичного саундтрека. Но, знаешь… скучаю. По тебе, по нашим старикам. Без твоего хаоса у нас слишком тихо. Я скоро буду в Огайо, навещу родителей. Сью кивнула, чувствуя то тёплое, упрямое чувство родства, которое не растворяется даже в океане. — Мама говорила, кажется… Примчу, обещаю, только разгребу завалы. И держи меня в курсе, если Пьер снова попытается сжечь кухню. Они ещё говорили минут двадцать, перескакивая с работы на маму, с мамы на кота, с кота на то, что папа опять спрашивал «когда уже нормальная работа». Бруклин за окнами спал, за окном Кейт светало, и обе прекрасно знали, что расстояние — это просто цифры, которые никогда не сломают их привычку ржать друг над другом в видеозвонках среди ночи и ранних рассветов. *** Сьюзан Эверетт была поздним ребёнком. Она родилась в северном Огайо в марте 1996-го, в городе, который не умел меняться: зима тянулась по полгода, дороги постоянно заносило, а летом пахло скошенной травой и бензином от газонокосилок. Там всё выглядело так, будто жизнь решила идти по кругу — школа, работа, бар у трассы, дом с сайдингом, барбекю по субботам. И в этой ровной, предсказуемой картинке внезапно появилась она: рыжая, шумная, с характером, который не помещался ни в местные традиции, ни в ожидания родителей. Роды были непростые, она появилась на свет в палате с тусклым флуоресцентным светом, пока отец стоял в коридоре, курил одну за другой и смотрел в окно на парковку, где ветер гонял пустые пакеты. Когда медсестра вынесла свёрток — рыжую, орущую, с крошечными кулачками, сжатыми так, будто она уже готова драться с миром, — её старшей сестре Кейт было шестнадцать. Кейт в те годы была гранжевой богиней местного разлива: драные джинсы, клетчатые рубашки на два размера больше, «Nevermind» на кассете в стареньком Walkman, волосы цвета ржавчины, которые она красила хной из аптеки и не расчёсывала неделями. Она курила «Camel» без фильтра за школой, писала стихи на полях учебников по геометрии и мечтала свалить в Сиэтл. Но потом случилось младенчество Сьюзан — и Кейт осталась. Не потому, что «надо», а потому что не смогла иначе. Она помогала матери с младенцем, меняла подгузники, качала коляску под «Heart-Shaped Box» и шептала новорождённой: «Ты будешь громче всех нас, малышка. Я уже вижу». Отец всегда исчезал рано утром и возвращался поздно — из школы, где учил детей, что когда-то мир был другим. Мать была домохозяйкой. Дом пах домашней едой, сигаретами и старой бумагой: отец таскал домой карты, чертежи, пожелтевшие атласы, а мать вырезала из журналов картинки идеальных кухонь. Кейт выросла среди этого хаоса и научилась создавать порядок; в четырнадцать она уже выиграла региональный конкурс «Город будущего», в восемнадцать уехала в колледж и вернулась оттуда другой: волосы стали короче, а в глазах появилось что-то твёрдое, будто она наконец поняла, где её место в мире. Сьюзан росла в тени этой метаморфозы. Когда она пошла в детский сад, Кейт уже училась в Лионе. Когда Сью рисовала монстров фломастерами на обоях, Кейт вышла замуж за Пьера — высокого, с мягкой улыбкой и руками, которые умели оживлять каменные соборы. На свадьбе двенадцатилетняя Сью стояла в дурацком платье цвета пыльной розы, с косами, которые мать заплела слишком туго, и думала: «Вот это да. Моя сестра теперь живёт в сказке». Разница в шестнадцать лет превратила их в две разные эпохи. Кейт звонила по Skype из квартиры с видом на Рону, где на подоконнике стояли горшки с базиликом, а на стенах висели эскизы соборов XII века. Сьюзан отвечала из своей комнаты (бывшей комнаты Кейт), где стены были в плакатах Nirvana, Pearl Jam и фотографиях Курта, вырванных из журналов. Кейт приезжала раз в год — высокая, модно одетая, с запахом дорогого парфюма и французским акцентом, который появился у неё незаметно, как плесень на хорошем сыре. Она привозила книги по искусству, шарфы, которые Сью тут же прятала в шкаф — слишком взросло, — и всегда новый блокнот для эскизов. — Это тебе, Сьюзи, рисуй свои страшилки. Только не на стенах... ради бога. Они стали противоположностями до абсурда. Кейт, которую французская жизнь развернула на сто восемьдесят градусов: чистые линии, кофе в фарфоровых чашках, тишина по утрам и Пьер, который называл её «ma chérie» так, будто это самое естественное слово в мире. И Сью — лохматая, фастфуд на завтрак, каракули в блокнотах и бардак, который она называла «творческим процессом». Но когда они оказывались вместе на кухне родителей, время сжималось. Они сидели до утра, тайком пили вино из коробки (Кейт морщилась, но пила), курили на крыльце и говорили обо всём. Кейт рассказывала, как спасает соборы, которые старше Америки. Сью жаловалась на скучную жизнь и дегенератов-одноклассников. Пьер, если был рядом, молча подливал вино и улыбался: «Вы как два разных века, которые всё-таки нашли общий язык». В восемнадцать Сью уехала. Лето 2014-го было невыносимо жарким, цикады орали так, будто знали, что это прощание. Мать плакала, суя в чемодан банки с вареньем. Отец молчал, как всегда. Кейт прилетела на два дня, обняла так, что хрустнули рёбра, и сунула конверт: «На первый месяц, и не спорь». Автобус отходил в шесть утра, и Сьюзан сидела у окна, слушала свой любимый инди-рок и смотрела, как Огайо уползает назад: поля, ржавые силосы, белые церквушки, одинаковые, как зубы. Внутри было одно чувство: свобода, наконец-то. В Нью-Йорке она вылезла из автобуса с чемоданом, планшетом и пятьюстами баксами. Первые месяцы были тяжёлыми: спала на диванах у знакомых из интернета, работала бариста в Starbucks в Бушвике, рисовала ночами за копейки, материлась на заказчиков. Но ей нравилось ощущение, что никто не оценивает её зелёную чёлку и веснушки. Это был город, в котором её странности не были странностями. А в 2021-м в её жизнь ввалился Винсент. Дождливый мартовский вечер, Бушвик, мусорный бак у старого склада. Сью куда-то шла и вдруг услышала жалобное мяуканье. В баке обнаружился маленький мокрый рыжий котёнок с гигантскими ушами и глазами, как блюдца. Сью не сомневалась ни секунды: бросила все свои дела, спрятала его под курткой, принесла домой, выкупала в раковине, накормила консервами и назвала в честь Ван Гога — Винсент. Тот тоже был рыжим и слегка сумасшедшим. Винни вырос в наглого рыжего короля квартиры, который спит на её планшете, срёт мимо лотка, когда обижается, и смотрит так, будто она его персональная служанка. Когда у неё появилась стабильная работа, первый настоящий контракт и ощущение, что она наконец-то умеет оплачивать аренду не только силой воли, Сью решилась съехать из бесконечной цепочки «диваны — комнаты — временные соседи, которые едят твои чипсы и отрицают это». Она хотела место, которое будет напоминать дом — пусть не своим уютом, а тем, что в нём никто не будет разливать пиво на её планшет и спрашивать, «можно ли я приведу ещё двух ребят, они тихие». Дом в районе Уильямсбург она нашла случайно: пролистывая объявления ночью, когда кофе уже не брал, а срочные правки по заказам всё ещё дышали ей в затылок. Фотография была кривой, сделанной на старый телефон, что-то между серой коробкой и унылым небоскрёбом, но в тексте было одно важное слово — «лифт». И второе — «домашние животные разрешены». Сью приехала смотреть квартиру утром, в тот влажный июльский день, когда Нью-Йорк пах нагретым асфальтом, чесноком из ресторанов и чем-то неопределённым, что можно назвать «возможностями», если быть достаточно наивным. В холле её встретил сам мистер Литман — владелец нескольких квартир в доме, человек в возрасте, худой, как высохшая ветка, с седеющими бровями, которые жили собственной жизнью, и очками, через которые он смотрел так, будто оценивал не только её, но и её потенциал платить вовремя. Он говорил мягко, медленно, с еврейским акцентом и странной смесью доброжелательности и профессионального недоверия. — Вы художница? Фриланс? — уточнил он, глядя на планшет, который она держала под мышкой, как ребёнка, которого боится уронить. — Иллюстратор, — поправила она, пытаясь выглядеть уверенно. — Работа стабильная. Ну… более-менее. — Более-менее — это честно, — кивнул Литман так, будто это заявление повысило её шансы. — Честность я уважаю. А кот у вас действительно маленький? Некоторые говорят «котёнок», а потом приводят зверя размером с овчарку. Сью заверила, что Винни не овчарка, хотя по наглости вполне мог бы ею быть. Литман вздохнул с облегчением и повёл её в лифт — тот старый, скрипучий, который иногда кряхтел, как старый дед, но всё же ездил. Когда двери открылись на шестнадцатом этаже, Сью вдохнула запах коридора — смесь чистящего средства, влажного ковра и чьего-то одеколона, который раньше ей бы не понравился, но здесь почему-то показался уютным. Квартира была простой, даже аскетичной: светлая гостиная с большими окнами, через которые виднелись крыши соседних домов и кусочек реки; узкая спальня; крошечная кухня, где плитка была пережившей слишком много историй. Стены — пустые, белые, требующие жизни. Пол — скрипучий, но добротный. И главное — никакой мебели бывших жильцов, никакого запаха чужих людей, никакого хаоса, кроме того, что она сама сюда принесёт. — Я могу внести депозит сегодня, — выдохнула она почти сразу, даже не скрывая восторга. Литман прищурился и как будто улыбнулся уголком губ — едва заметно, осторожно. — Депозит — это хорошо. Но скажите мне, мисс Эверетт, — он слегка наклонил голову, сверкая глазами поверх очков, — вы надолго? Некоторые молодые люди любят менять квартиры так же часто, как причёски. Она рассмеялась, проведя пальцами по своей лохматой рыжей копне с зелёной чёлкой. — С причёсками — сложно. С квартирами… я бы хотела остаться. Мне нужно место, где можно просто жить. И где коту не будут угрожать выселением. Литман кивнул, словно получил нужный ответ. — Тогда шестнадцатый этаж — ваш. Здесь живут тихие люди. Один парень сверху — стартапер, — он махнул рукой в сторону потолка, — но он не шумит. Ну… почти никогда. Сью тогда не придала этому значения. Она ещё не знала, что «парень сверху» однажды войдёт в её жизнь так, будто кто-то случайно распахнул окно в ураган. Она подписала договор в тот же день. Литман выдал ей два ключа — металлический и пластиковый, для двери в лобби — и сказал ту фразу, которую она потом вспоминала с какой-то странной нежностью: — Дом — он как человек. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к новому жильцу. Но если вы с ним честны — он платит тем же. В ту первую ночь, когда она привезла в квартиру чемоданы, матрас, старый плед и переноску, из которой возмущённо верещал Винни, тишина шестнадцатого этажа окутала её мягко, как одеяло. Окна отражали городские огни, холодильник жужжал, воздух пах новым началом. Сью стояла среди коробок, слушала далёкий шум Бруклина и чувствовала, что впервые за долгое время у неё есть свой этаж, свои стены, своё место в мире. И дом, словно подтверждая это, тихо потрескивал где-то в глубине, принимая её так же осторожно, как и мистер Литман — с недоверием, но и с надеждой, что всё сложится. С тех пор Бруклин стал домом: Винни на диване, дедлайны, бары, шум. Огайо остался там, где родители звонят по воскресеньям и спрашивают, ест ли она нормально, а Кейт присылает голосовые и фото из Лиона с Пьером, пишет: «Гордимся тобой». Сью отвечает фоткой кота на планшете, и обе смеются, хотя между ними шесть часовых поясов и целая жизнь.