В аду с тобой

Вместе с надзирателем мы снова выходим в тот пустой, мрачный коридор. Ноги меня до сих пор плохо слушаются, но сознание будто прояснилось. Я смотрю по сторонам, стараясь уловить каждую мелочь. Мой мозг работает с пугающей ясностью. Я больше не задаю вопросов, не сопротивляюсь и не кричу. Это бессмысленно. Здесь у меня нет союзников. Если я хочу выбраться, я должна собрать как можно больше информации и проанализировать ее. Я — Гермиона Грейнджер. Это моя сила. Меня окружает серый, потрёпанный временем коридор с множеством одинаковых дверей. Стены тусклые, потёртые, будто выгоревшие. С потолка свисают жалкие лампочки без плафонов, некоторые лишь мерцают и вот-вот погаснут. Больше — ничего. Пустота, как и в том месте, откуда меня привели. Пустота, холод и тишина. Мы идём по этому бесконечному коридору, а я отчаянно ловлю каждый звук, словно от этого может зависеть моя память, моя свобода — моя жизнь. О том, что связывает меня с Малфоем и что вообще произошло, я буду думать потом, когда останусь наедине с собой. Прислушиваюсь. Слышу шарканье своих ног, тяжёлое дыхание надзирателя… и — приглушённые стоны. Мы проходим мимо дверей, и сквозь них доносятся тихие рыдания, хриплые вздохи, болезненные вскрики. Меня пробирает дрожь. Холод прокатывается по спине, когда из-за одной из дверей слышится глухой, протяжный стон. «Это просто сон. Это просто кошмарный сон», — повторяю я как молитву. Но нет. Это реальность. Моя новая, ужасающая реальность. Из-за страха к горлу подкатывает комок. Я бросаю взгляд на надзирателя, будто надеясь спросить, выпытать хоть крупицу правды… но мгновенно понимаю — здесь мне никто ничего не объяснит. Мне нужен Малфой. Возможно, он помнит. Возможно, он знает. Вдруг неподалёку с громким лязгом открывается дверь. Оттуда выволакивают парня с белокурой макушкой, который орёт, вырывается, бьётся, как загнанный зверь. — Чёрт бы вас побрал! Я ничего не делал! Ублюдки! Это заговор? Какого чёрта я и Грейнджер?! — он кричит, брыкается ногами, двое мужчин тащат его под руки, удерживая с усилием. Я замираю. Его тащат прямо ко мне. У него разбит нос, кровь капает на пол, оставляя тёмные пятна. Наши взгляды встречаются. В его глазах — растерянность, гнев, недоверие. Но его секундное замешательство сменяется легким прищуром глаз, как будто это я – бывший Пожиратель Смерти, а он – святая невинность. Будто он подозревает меня. — Грейнджер, — произносит он глухо, приподнимая уголок губ в почти болезненной усмешке. Лицо у него в крови. Он пытается затормозить около меня, но его тащат двое, а ноги явно слушаются его не лучше чем меня. В его взгляде читается немой вопрос. Он тоже ничего не понимает. Или делает вид, что не понимает. Я ничего не отвечаю. Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Мне есть о чем спросить его и ему, видимо, тоже. Его резко дёргают вперёд, бьют по голове. — Иди, ублюдок, — бросает один из надзирателей. А моего надзирателя, похоже, эта сцена только развлекает. Он толкает меня дальше. Мы доходим до последней двери. Он взмахивает палочкой — дверь открывается, и я оказываюсь в лифте. Мы поднимаемся. — Куда мы идём? — не выдерживаю я. Сердце колотится. Меня что, снова ведут в ту жуткую камеру? — В лечебницу, — лениво сообщает он. — Ты же психически нестабильна. Не переживай, — кивает на браслет на моей руке, — спонтанно выкинуть магию ты не сможешь. Он усмехается. Я сглатываю. Отлично. Я без магии… и с Малфоем… в психушке. Это точно сон. Это обязан быть сон. Когда двери открываются, мы оказываемся в просторном холле. Здесь светло. Чисто. Белые стены, стойка с санитарами, лифты, ровный блеск пола. Больше похоже на больницу, чем на Азкабан. Почти уютно — если закрыть глаза на браслет, кровь и крики за стенами. Здесь люди ходят спокойнее, даже выглядят доброжелательно. «Господи. Я дошла до того, что рада доброжелательности санитаров в психлечебнице», — думаю я и содрогаюсь. С другого конца холла открываются двери лифта. Оттуда снова вытаскивают Малфоя. Он всё ещё сопротивляется. На белоснежный пол капает кровь из его разбитого носа, когда его выталкивают из лифта. — Я никуда не пойду! — кричит он. — Я требую защитника! Вы понимаете, кто я? Я Малфой! Вы не имеете права держать меня здесь! – Его ор эхом разносится по холлу, ударяясь о стены. Все работники этого заведения оборачиваются в его сторону. — А твой дружок не сдаётся, — ухмыляется надзиратель, склоняясь слишком близко и почти шепча мне на ухо. Я вздрагиваю — то ли от его слов, то ли от тёплого дыхания у самой шеи, то ли просто оттого, что он оказался слишком близко. Малфой пытается вырваться как дикий зверь. Он шипит, кричит и брыкается. Смотря на него я понимаю, что я как будто сдалась. Я что поверила, что могу по собственной воле убить человека? Даже Малфой не верит, а я так легко приняла за веру то, что мне показали на колдографии, но чего я совершенно не помню. К Малфою подбегает несколько человек. Он уже валяется на полу, а санитары пытаются его поднять. Один из них не выдерживает и ставя Малфоя снова на ноги, бьет под дых, отчего слизеринец сгибается и сплевывает на пол кровь. — Смотри внимательно, — шепчет мой надзиратель. — Будешь паинькой — с тобой такого не будет. Малфоя держат уже двое, потом четверо. Он продолжает вести себя как безумный, вырываться и истошно орать, а я как будто приросла к земле. Откуда в нем столько сил, чтобы бороться и почему у меня их совсем нет? Неожиданно я ловлю себя на мысле, что мне его жалко. Санитар бьёт его по лицу. Голова откидывается назад. Ещё удар. Подбегает санитарка и вкалывает ему какой-то укол, отчего он совсем обмякает и его буквально утаскивают вглубь длинного белоснежного коридора, а за ним тянется тонкая кровавая полоса. Я прикрываю рот рукой — слёзы выступают на глазах. Мне жалко его. И — страшно за себя. Не похоже, чтобы он был согласен со своим статусом убийцы так же как и я. Я перевожу взгляд на свою ладонь и меня поражает мысль, которую ранее я не успела закончить. Мои руки в царапинах и крови. Они липкие и в какой-то пыли. На моих руках кровь. Моя? Чужая? — Пойдём, дорогуша, — толкает меня надзиратель. — Героина войны должна увидеть свои покои. И в его голосе — что-то по-настоящему опасное.