В аду с тобой

Я определенно недооценила то, с чем мне придется столкнуться. Двенадцатилетний Драко Малфой просто невыносим. Наверное, он самый невыносимый из всех своих версий: с шестнадцатилетним еще можно хоть как-то договариваться, потому что его мир уже пошатнулся, а маленький Драко Малфой полностью уверен в своем превосходстве. Единственное, что я обнаруживаю, — он побаивается меня. Да, он презирает меня так же, как на втором курсе Хогвартса, но, поскольку я старше, он не хамит открыто. Я надеюсь, что так и будет дальше, и он не скоро поймет, что физически сейчас намного сильнее меня. — Значит, вы утверждаете, что мне 25 лет и я потерял память? Вернее, сошел с ума? — Он выглядит взволнованным, хотя и пытается это скрыть. — Да, мистер Малфой. Только вы не сошли с ума. Ваша магия сейчас немного некорректно работает и переключает вас на более ранние «прошивки», так сказать. — Вы думаете, я поверю грязн... то есть ей? — он кивает в мою сторону, но назвать грязнокровкой не решается. — И вам? Человеку, которого я в первый раз вижу? — Тебе придется, — вмешиваюсь я. Он смотрит скептически. — Ты же видишь, что стал взрослым. Посмотри на себя. — Может быть, это какая-то тёмная магия, а вы меня похитили и удерживаете против воли! — Я понимаю, почему вы сомневаетесь, — примирительно начинает целитель. — Позвольте, я покажу вам больницу и информацию о вас. Может быть, это поможет вам принять ваше положение. Вы не пленник здесь. Малфой кивает и, проходя мимо меня, отшатывается как можно дальше, окинув презрительным взглядом. Видеть такое выражение на его — уже таком любимом — лице становится больно для меня. Я тихой тенью иду за ними. Целитель водит Малфоя по больнице, показывает его дело, территорию, где он может гулять, общую столовую. А я прокручиваю в голове разговор с целителем. Ещё до того, как Драко очнулся, мы условились, что если он впадет в ранний возраст, то лучше всего показать ему, что он в безопасности. Показать, что он может нам доверять. Обозначить границы, но не сомневаться в нем. Понятия не имею, как это сделать, но нужно пробовать. Постепенно Малфой понимает, что мы не врём ему, однако вместе с этим я вижу, как на его лице проступает отчаяние, а плечи опускаются. Он становится молчаливым, хмурится. Я подмечаю каждую его эмоцию и иногда записываю в блокнот. В таком молчании мы возвращаемся в палату. Драко усаживается на кровать и, так же как его подростковая версия, обхватывает голову руками и запускает пальцы в волосы. — Что это? Почему мои волосы в таком ужасном состоянии? — бормочет он себе. — Эй ты, — он обращается ко мне так, как обратился бы к домовому эльфу. — Целитель сказал, что ты у меня на побегушках? Быстро отведи меня в уборную. От такой наглости двенадцатилетки я даже теряю дар речи. — Ты что, оглохла? — грубо говорит он. — Малфой, — начинаю я твёрдо, повторяя себе, что это не он настоящий, а его старая версия — устаревшая копия. Я должна установить границы. — Я не служанка тебе, а скорее твой опекун. Ты понимаешь, что это значит? — Чёрта с два ты будешь моим опекуном. Я скорее поцелую Гойла, чем позволю тебе командовать. — Тебе двенадцать, а мне двадцать пять. Ты без палочки, а я с ней. Ты ничего не помнишь, а я знаю о тебе всё. Нужны ещё аргументы? Я подхожу опасно близко и останавливаюсь в метре от него, угрожающе покручивая палочку в руках. Он замолкает. Всё-таки он еще ребенок, а его учили, что взрослые всегда являются авторитетом. Он не может не подчиниться. Даже если взрослый рядом с ним — это я. — Я всё расскажу отцу, когда выйду отсюда! Так где здесь душ и туалет? — уже не так резво говорит он. Я провожаю его и жду у входа. Вдруг этот юркий хорёк захочет улизнуть. Его нет уже минут тридцать. Серьезно? Он всё ещё там? Что он там делает? — Малфой! — Чего тебе? — Ты не наплескался? — Отвали. Грубиян. Подождав ещё минут двадцать, я не выдерживаю. Он специально меня изводит? — Если ты сейчас же не выйдешь, я позову целителя! Я слышу, как вода в душе выключается. Малфой недовольно топает и ворчит, но перейти в открытую словесную перебранку не решается. Еще через десять минут он выходит одетый в больничную одежду, и я замираю, потому что это уже не мой Драко. Его волосы теперь снова зализаны, как тогда, на первых курсах Хогвартса. Он смотрит на меня презрительно и, даже не произнося «грязнокровка», я понимаю, что он буквально кричит это слово своей позой и выражением лица. Я сглатываю. — Что ты делал там пятьдесят минут?! — я не спрашиваю, я восклицаю. — Я осматривал себя, — неожиданно делится информацией он. — Моё тело сильно изменилось, знаешь ли. Но при этом это всё же я. А ещё приводил себя в порядок. Он снова молчалив и задумчив. Я подхожу ближе. — Тебя что-то беспокоит? — тише спрашиваю я. — Конечно! — срывается он. — Мое тело в шрамах, я в психушке, а ты — мой опекун. Помолчав, он добавляет: — Откуда у меня столько шрамов по всему телу и эта ужасная метка? — требовательно спрашивает он, указывая на Чёрную метку, и я понимаю, что он не зол, как я подумала сначала. Он взволнован — нет, он в ужасе, хотя пытается спрятать свой страх за бравадой. — Это... долгая история. — Как я могу рассказать всё, что с ним случится, ребёнку? — Расскажи без деталей. — Ты пережил многое... — И? Я молчу, давая понять, что не буду вдаваться в подробности, отчего он печально опускает голову и бормочет: — Что со мной стало? Мы стоим так некоторое время. Я хочу хотя бы похлопать его по плечу, но не решаюсь. Вряд ли он будет этому рад. Еще не время. Он проводит пальцем по одному из шрамов на руке и по Чёрной метке, а потом отдергивает руку, как будто обжёгся. — Отец бы не позволил... — и резко замолкает. Он выглядит разбитым. Но уже в следующий момент, он быстро переключается. Его лицо вновь приобретает прежнее высокомерие, когда он вдруг резко бросает: — Что здесь есть пожрать? — Малфой! Это некрасиво... — Можно как-то переключить его на хамовитого подростка шестнадцати лет? С ним я больше знаю, как обращаться. Инструкция к двенадцатилетнему пацану в моей голове отсутствует. — Что ты хотел бы поесть? — спокойно говорю я. — Да что угодно. Судя по всему, я не ел ничего сотню лет. Мы идём в столовую, и я прошу дать Малфою ужин, хотя он уже закончился. Я тоже голодна. Вместе с тем, как отступила тревога за его жизнь, у меня проснулся аппетит. Мы берём подносы, и Малфой выбирает место прямо посередине зала. Как в Хогвартсе — чтобы показать, что он тут главный, чтобы быть в центре внимания. Но в столовой никого нет, кроме нас. Я мнуcь на месте, не понимая, могу ли сесть рядом. Вряд ли он будет этому рад. Поэтому я сажусь за соседний столик, но лицом к нему. Мы встречаемся взглядом, и он тут же самодовольно ухмыляется и отворачивается к тарелке. Потом корчит лицо и недовольно выбрасывает брокколи на поднос, как что-то грязное. — Почему тут кормят так ужасно? — вдруг возмущается он. — Еда пресная и невкусная. Это настолько иронично, учитывая то, что мы целый месяц ели в психбольнице только какую-то жуткую кашу и жидкий суп, что я улыбаюсь. — Ты даже не представляешь, чем спокойно питался целый месяц совсем недавно. Так что помолчи и ешь. Он ещё раз недовольно осматривает тарелку и начинает жевать. — Я совсем спятил, раз довёл себя до такого состояния, — ворчит он, когда мы выходим из столовой. — Что теперь? — Ну, думаю, нужно ложиться спать, — указываю я в сторону его палаты. — А развлечений что, тут никаких нет? Не хочу сейчас спать! — требовательно говорит он, как капризная барышня. — Ты самый высокомерный ребенок, которого я когда-либо видела, — вздыхаю я. — Можно погулять или почитать книгу. — Я что, старик, что ли? — он отряхивает свою больничную одежду небрежным движением и ворчит, какая она ужасная. — Ну а что ты хочешь? Здесь же больница. Он задумывается. — Хочу полетать на метле. — Это невозможно. Ты сбежишь, я уверена. Он смотрит на меня долго, внимательно, что-то обдумывая. Я решаю сказать то, что чувствую: — Я волнуюсь за тебя. Ты не в безопасности вне больницы. Он отмахивается. Не привык, что кто-то открыто говорит, что волнуется за него, и, ожидаемо, восклицает: — Ты больная? Как я могу сбежать даже на метле, если у тебя палочка? Точно. У меня палочка, а ему ментально двенадцать. Разве может случиться что-то плохое, если он немного полетает? Но достать здесь настоящую метлу невозможно, хотя я могу заколдовать обычную. — Ладно, пойдем. — Куда? — недоверчиво спрашивает он. — Покатаем тебя на метле, — игриво говорю я, отчего Малфой отшатывается от меня как от проказы. Он зло поджимает губы, но следует за мной. Спать он явно не хочет. На улице я трансформирую ветку дерева в метлу и зачаровываю её, чтобы она не высоко летала. Потом передаю Малфою. — А мяч? Я закатываю глаза. Нет, похоже, мне придётся принести ему кучу вещей для развлечения. Что он еще там попросит? Я создаю мяч из мусора и передаю ему. — А кольцо, куда бросать мяч? Ну все, гадёныш. Я глубоко вдыхаю, чтобы сказать ему всё, что думаю о нём, когда он примирительно поднимает руки и усмехается: — Ладно, понял. Буду бросать в яму. Он быстро начинает раскапывать лунку в земле мыском ботинка. — Что ты творишь! Это же газон. — «Что ты творишь! Это же газон», — передразнивает он меня смешным голосом. При этом на вид он как мужчина, и это выглядит как каламбур. Он просто невыносим. Не знаю, придёт ли он когда-нибудь в себя, но после этого общения я, похоже, никогда не захочу иметь детей. — Малфой, будь серьезней. — «Малфой, будь серьезней», — вторит он мне, передразнивая мужским баритоном. — Да ты! Да я! — я недовольно топаю ногой. — Я наложу на тебя "Силенцио", если ты не заткнёшься и не оставишь газон в покое! — Тогда сделай мне кольцо! Я выдыхаю и быстро делаю то, что он хочет. Когда он добивается своего, то подпрыгивает на месте, сжимая руку в локте, как бы говоря «да», и радуется, что добился чего хотел. Как мальчишка. Это настолько не вяжется с его внешним видом, что я начинаю улыбаться. Он долго играет в мяч, мне кажется, больше часа. Летает он не так, как я помню, а как-то по-детски. Делает всякие трюки и от этого восторженно улыбается, когда у него получается. Он выглядит как ребенок-переросток. В принципе так и есть — он ребенок в теле взрослого. Я стою под деревом и смотрю, как он веселится, и невольно начинаю улыбаться сама. Как беззаботно ему тогда было. Однако вскоре я чувствую, как у меня мёрзнут руки и ноги — на улице уже январь. — Драко, — зову я его, и он резко тормозит, хмурится, но не смотрит в мою сторону. А потом игнорирует меня и продолжает свою игру. Его прическа растрепалась, а щеки раскраснелись. Он дышит полной грудью. Он выглядит таким живым. — Драко! Я знаю, что ты слышишь, как я тебя зову! — громче кричу я. — Да что?! — цокает он и, резко остановив метлу, поворачивается ко мне. — Дай повеселиться! — Я замёрзла. Уже стемнело. Холодно. Нам лучше вернуться. Он щурится и подлетает чуть ближе, а потом швыряет ко мне мяч. — Подкинь-ка мне его. Я сердито молчу. Что непонятного? Я замёрзла! — Эй ты! Ты меня слышишь? — Я не «эй ты»! Ты можешь называть меня Гермиона или хотя бы Грейнджер. — Ну да, конечно. Скажи еще называть тебя тётей, — ухмыляется он. — Знаешь, почему тебе холодно? Я молчу, сложив руки на груди. — Потому что ты стоишь на месте уже час. Двигайся — и не будет холодно! А я хочу гулять. Дорогу назад я знаю, так что возвращайся, если тебе нужно. Я буду позже. Я смотрю на него ровно секунду, а потом беру в руки мяч и резко швыряю ему. Он ловит и ухмыляется. — Вот так лучше. Ладно, раз уж ты тут, я согласен немного поиграть с тобой, — а потом тише добавляет: — А то одному скучно. Он зевает и опять швыряет мне мяч. Мы какое-то время перекидываемся, и мне становится теплее, но всё ещё прохладно. — Драко, — зову я, в очередной раз пасуя ему мяч. — Я правда замёрзла, и уже поздно. Нам нужно вернуться. Я опасливо оглядываюсь по сторонам. Мне становится немного не по себе. — Мне кажется, здесь небезопасно. Я бросаю взгляд вдаль, на приближающиеся тени, и он смотрит туда же. Потом спускается на землю и сразу же направляется в сторону здания, не сказав мне ни слова. В палате он устраивается на своей кровати, а я в углу на диванчике, как всегда. — Почему ты спишь здесь со мной? — интересуется он, когда мы приглушаем свет. — Мне... мне так спокойнее, — говорю я. Он приподнимается в кровати. — Почему ты так волнуешься за меня? Что нас связывает? Я молчу. — Опять не можешь сказать? — Лучше потом, — говорю я устало. Сегодня был слишком тяжёлый день, а что будет завтра — вообще неизвестно. Он снова укладывается на подушку. — Надеюсь, ты не храпишь, — издевательски говорит он, а потом долго молчит. Я уже начинаю погружаться в сон, когда он неожиданно и очень тихо произносит: — Я хочу увидеть маму. Говорит он в полудреме, и моё сердце болезненно сжимается. Это звучит как просьба ребёнка, разлученного с матерью. Теоретически я знаю, что могу попробовать это устроить, но двадцатипятилетняя версия Малфоя это точно не одобрит. А что, если когда я приведу Нарциссу, именно он будет «у руля» сознания? — Я попробую что-нибудь придумать, — наконец отвечаю я. Насколько мне известно, Нарциссу не особо хотят пускать обратно в Магическую Британию. Её заверили, что с Драко всё в порядке, он пришёл в себя и не хочет ее видеть. Поэтому она до сих пор не пришла. Но что будет, если я расскажу ей о его состоянии? Она явится сюда, но ведь это небезопасно — за ней тоже охотятся Пожиратели, а Нотт вообще хотел убить ее. К тому же взрослый Драко однозначно дал понять, что не хочет с ней пока общаться из-за излишнего контроля. Должна ли я вмешиваться? Мы засыпаем, и я, уже зная звук его дыхания, погружаюсь в спокойный сон рядом с ним. Пусть это даже и не совсем он. Утром я просыпаюсь от того, что около меня кто-то находится. Причем настолько близко, что я ощущаю чужое дыхание около волос. Я резко открываю глаза и вижу напротив пристально рассматривающие меня серые глаза. Это Драко. Он выглядит шокированным и даже неуклюже плюхается назад и садится на пол. Как будто увидел привидение. — Салазар, я думал, что наклюкался настолько, что ты мне снишься как наяву, но... это что, правда ты? — Он выглядит иначе. Ему не двенадцать, и это точно. — Ты... да, это я, — я прочищаю осипшее горло и сажусь на диване. — Сколько тебе лет? — Что? — усмехается Малфой и зачёсывает волосы рукой назад. — Глупый вопрос, Грейнджер. А тебе сколько? — Ответь, пожалуйста. Он больше не улыбается, а смотрит прямо, долго, пронзительно. — Мне двадцать один, и, кажется, я вчера нажрался до белой горячки, потому что ты как живая и разговариваешь со мной и почему-то спрашиваешь, сколько мне лет... Он молчит, а потом резко выкрикивает: — Блейз, хватит! Я знаю, что это ты издеваешься надо мной! Едва ли я поверю, что Грейнджер спала со мной в больничной палате! Шутка не удалась! Я не настолько пьян, хотя у меня и раскалывается голова. Он озирается по сторонам в поисках друга. И я понимаю, что третий магический раскол приходится на период его алкогольной зависимости, и это пугает меня до дрожи в коленях. Я нервно нащупываю блокнот и записываю: «Вот три раскола в его жизни: 12 лет — страх отца, трепет перед родителями и идеалами семьи; 16 лет — давление со стороны семьи, страх, безысходность, война, невозможность принять собственное решение; 21 год — бегство и саморазрушение». Это настоящая карта боли Драко Малфоя. И как собрать этот пазл воедино, я пока не представляю.