Драко Малфою нельзя влюбляться

      — Только посмотрите на этот великолепный образец! — задыхаясь от возбуждения, произносит профессор Флитвик, в очередной раз тыча волшебной палочкой в каменную глыбу справа от себя. — Каждый уголок этого… — он на мгновение замолкает, подбирая более подходящее слово, — этого величественного творения пропитан древней, почти неизученной ныне живущими, магией.        — К последнему курсу Хогвартса темы уроков иссякли настолько, что мы изучаем предметы, магическая сила которых даже не до конца доказана… — бормочу себе под нос, откидываясь на спинку стула. Из-за недосыпа настроение ни к черту: о виски бьются крошечные молоточки мудацких обезьянок, и все эти восхваления бесполезного, по сути своей, камня (самого настоящего камня, Салазар!), что доставили на кафедру истории для оценки и анализа, меня отнюдь не воодушевляют. С таким же успехом я мог пойти изучать магловский кассетный плеер. Хотя от чертового плеера и то, пожалуй, проку было бы куда больше. В любом случае, любое из этих занятий смело могло конкурировать в крайне степени бесполезности. — Лучше б я поспал лишний час, а не таращился на бесполезный кусок гранита.       — Это не бесполезный кусок гранита, Драко, — шипит Гермиона, ударяя меня маленькой ладошкой в самый центр груди, и я сразу же ее перехватываю. Тонкие холодные пальцы быстро теплеют в моих горячих. — Это великое наследие азиатской истории магии, — даже не пытаясь вырваться, продолжает она, зло сверкнув на меня карими глазами. — Предметы, связанные красной нитью судьбы, обладают невероятной силой и, что немаловажно, сознанием. Так что следи за языком.       — Впервые слышу, — ослепительно улыбнувшись в ответ, я резко наклоняюсь ниже, оставляя между нашими с Грейнджер лицами несчастные десять сантиметров, а после спрашиваю: — И почему эти сознательные штуковины тогда так мало изучены, если так важны, а?       — Потому что некоторым вещам нужно время, — на этих словах ее маленький вздернутый носик смешно морщится от недовольства, кончики ушей краснеют, а я совершенно по-идиотски зависаю.        Мне тоже, черт возьми, нужно время. Смотреть на ее губы и длинные темно-каштановые ресницы так близко, как будто впервые, — определенно отдельный вид садомазохизма.        — Не рычи, львенок.       От нелюбимого прозвища Гермиона дергается вперед, пытаясь на этот раз ударить меня уже пойманными в капкан руками, но моментально отстраняется, когда по классу прокатывается слегка сердитое:       — Мисс Грейнджер, мистер Малфой, я вам не мешаю? — откашливается Флитвик.       — Никак нет, сэр.       — Прошу прощения, профессор, — теперь уже полностью заливаясь краской, выпаливает Гермиона одновременно со мной, и я нехотя выпускаю ее руку из своей.        Пугливый маленький львенок. Именно так я назвал ее на первом курсе при распределении и больше от этого прозвища не отказывался. Странно вспоминать о времени, когда мы еще не были столь близкими друзьями. Подобное ощущается совершенно чужеродным фактом, ведь я уже и не знаю, кто я на самом деле без нее.        Без ее недовольного фырканья, больше похожего на звук, издаваемый котятами, без широкой улыбки с тихим бормотанием «доброе утро» — первым, что я вижу и слышу каждый день, спустившись вниз в гостиную башни старост, без множества часов, проведенных плечом к плечу в библиотеке за рунами. И без теплого «спокойной ночи, Драко», на что в ответ так часто хочется попросить Гермиону побыть рядом еще немного.       — В недавно обнаруженных записях указано, что именно этот проводник обладает невероятной силой, — быстро забыв про шум во время урока, продолжает лекцию Флитвик. Старику по-настоящему невтерпеж. — Он, как впрочем и другие подобные ему творения, способен влиять на то, что зачастую неподвластно никаким заклинаниям.       — И что же это? — с интересом спрашивает Падма одновременно с сестрой. Близняшки Патил очень синхронны абсолютно во всех сферах. Со слов Тео. И Блейза.       — Любовь, — с таинственной улыбкой отвечает профессор, заставляя меня непроизвольно скривиться. — В Азии существует множество легенд о красной нити судьбы, однако одно в них всегда остается неизменным. Нить, как гласят предания, связывает предназначенных друг другу людей. Не только телами, но и душами. Предметы, подобные этому, — теперь уже убрав палочку в карман мантии, Флитвик касается камня ладонью, — служат проводниками особой магии судеб: к ним на протяжении многих веков обращались одинокие девушки и юноши, чтобы наконец-то обрести любовь. Нить судьбы создает связь не искусственно, как, например, любовные зелья, а действительно находит и сталкивает половинки единого целого. Тех, кто дарован человеку провидением, звездами и небесами. Вариации формулировок совершенно многогранны, знаете ли.       — Понятно. Сказка для девчонок, — смеется Симус с соседней парты, и вся мужская половина класса быстро подхватывает это веселье, в то время как девочки лишь смущенно улыбаются, потупив глаза в пол.        Гомон, поднявшийся в помещении, словно пружинистый мячик отскакивает от стен и полностью забивает уши присутствующих.       — А ты, Грейнджер, — пользуясь моментом, спрашиваю я, — веришь в силу красной нити?       — Мы не можем отрицать такой возможности, — отвечает она своим любимым академическим тоном, не отрывая глаз от конспекта. Точно. Всегда так предусмотрительна и аккуратна. — Мы волшебники. Наших сил, да и нас самих, в контексте мира маглов, к примеру, тоже не должно бы по-хорошему существовать.       — Зазнайка.       — Займись уже делом, Малфой, — она лишь для вида вновь хмурит брови, но уже спустя мгновение на плотно сомкнутых губах проступает едва заметная улыбка.       И даже этот крохотный жест — стрела в сердце. Каждая улыбка Гермионы, даже случайно брошенная, заставляет медленно умирать под натиском собственных безответных и, что более важно, неправильных чувств.

⸻

      Когда урок заканчивается, Гермиона отчего-то непривычно долго копается в своей сумке. Пока она перекладывает книги, заворачивает перья аккуратнее обычного и чуть ли не под линейку выкладывает пергаменты, я успеваю расслабить галстук, расстегнуть все пуговицы на манжетах и не совсем удачно закатать рукава до локтей. Несмотря на зиму в кабинете Истории магии неимоверная духота.       Минута, две, три. На мгновение мне кажется, что я преувеличиваю внезапную медлительность Грейнджер, но класс в подтверждение собственных мыслей стремительно пустеет, и даже дряхлый профессор с маленькой тростью наперевес доходит до двери прежде, чем последняя тетрадь отправляется в чертову бездонную гриффиндорскую сумку.       — Мистер Малфой, закройте кабинет самостоятельно, будьте любезны. Ключ передадите мне за обедом, — на выходе говорит Флитвик.       — Конечно, — бросаю вслед я и, дождавшись, пока дверь за преподавателем закроется, оборачиваюсь к Гермионе: — Никогда в жизни не поверю, что ты стала такой черепахой.       — Не так уж и хорошо ты меня знаешь, — задрав нос вверх, отвечает она и тут же захлопывает сумку.        Как бы не так, львенок.       Я уже собираюсь оспорить нелепое заявление, ведь кто, если не я, знает Грейнджер лучше всех, но, увидев легкий прищур карих глаз, сразу же меняю траекторию вопроса, чтобы подтвердить собственные зарывшиеся под кожу догадки.       — Ну и что ты задумала?        — Ничего плохого, — отвечает она и, не дав больше и шанса на уточнения, проносится мимо. — Просто хочу кое-что проверить.       Гермиона стремительно приближается к камню, испещренному глубокими бороздами то ли просто от старости, то ли от дорожек воды, омываемых его тысячелетиями подряд. Проводник красной нити — огромная гранитная глыба, углы которой обточили ветры, а может быть и люди, и он точно не похож на что-то, обладающее силой. Это скорее просто кусок скалы.        Просто. Камень.        Но Грейнджер, вероятно, как и Флитвик, считает иначе. Удивлен ли я? Немного. Особенно, когда она с неожиданной осторожностью подходит к «величественному творению» вплотную и с минутной заминкой, но все же касается серого гранита ладонью, крепко зажмурив глаза.       — Серьезно?       — Ради Годрика, помолчи, — она бросает это так резко, что я едва успеваю спрятать удивление.        Моя Гермиона никогда прежде так мне не отвечала. Моя мягкая и милая Гермиона Грейнджер может стать жесткой и несгибаемой лишь защищая то, что ей дорого, и только то, во что она действительно верит. И я, мать вашу, никак не могу понять: неужели она сейчас такая из-за хренового камня?       «Это не бесполезный кусок гранита, Драко», — звучит в сознании, и я сжимаю челюсти плотнее. Бред.       Что вообще она там загадывает? Встретить настоящую любовь? Парня с Рейвенкло, что покорит ее своим умом и предусмотрительно расписанным планом карьерного роста на последующие десять лет жизни?        Мерлин, какая же хрень.       Она красивая. Невероятно умная. Она смелая и добрая. Она может заполучить любого и без посторонней помощи.        Без помощи чертовой магии.       От этих мыслей в груди давит титановым прессом. Я идиот. На что я злюсь? Я вообще не должен чувствовать никакого раздражения от ее желания встретить свою настоящую любовь. Я должен быть счастлив. И лучше бы я, как настоящий друг, был в этот раз счастлив немного сильнее и правдоподобнее, нежели когда она начала встречаться с Уизелом. От воспоминаний об этом периоде жизни в конце прошлого учебного года дергается глаз. Худшие четыре месяца моей жизни.        Блять. Я опять думаю не о том.       Я должен быть рад.       Я рад.        Я счастлив.       Я…       — Можем идти, — произносит Гермиона, уже подхватывая сумку со стула и проносясь мимо меня в коридор как чертова молния. За всеми этими внутренними метаниями я совсем упустил из виду момент, когда она закончила нелепый ритуал прошения.        — Секунду, — кричу, направляясь к столу Флитвика.        Ключ находится сразу, и я подхватываю его, ловко подбрасывая пару раз в воздухе. Звон металлического колечка с декоративной кисточкой неожиданно полностью отвлекает от тяжелых мыслей. Выдохнув с облегчением (к сожалению, временным), я направляюсь в сторону выхода, но, проходя мимо каменной глыбы, вдруг замираю. Что-то внутри щелкает, заставляя замереть и внимательно посмотреть на проводник.  Зрение на секунду плывет, и мне кажется, будто на месте неглубоких борозд я вижу тонкую обвязку красной нити, но, моргнув, наваждение исчезает.       Всего мгновение иллюзии. Даже при желании невозможно посчитать и до пяти.       — Просто кусок камня, — говорю я, усмехаясь, и похлопываю по шершавой гранитной верхушке. — О каком сознании внутри этого старья вообще может идти речь?

⸻

      Вечер наступает незаметно. Обед, еще несколько лекций, где каждый из преподавателей считает своим жизненным долгом упомянуть экзамены в конце месяца, а после — тренировка по квиддичу, на которой я позорно пропускаю пару пасов из-за того, что все никак не могу перестать думать о том, что именно просила Грейнджер у дурацкого камня.        Просто встречу или встречу с кем-то конкретным, кто ей уже нравится? Может, Тео… или Поттер? Как бы там ни было мои душевные терзания прерывает громкий крик Флинта о том, что тренировка на сегодня окончена и, кажется, впервые в своей жизни я искренне рад этой новости.       Снег будто по щелчку пальцев начинает сыпать именно в тот момент, когда ноги всех игроков касаются поля. Если повезет, успеем в этом семестре полетать еще несколько раз без риска отморозить яйца. Хотелось бы небольших поблажек от погоды хотя бы в этом году.       Приняв душ и затолкав предварительно высушенную магией форму в тренировочную сумку, я быстро добираюсь до башни старост, надеясь застать Гермиону в нашей маленькой общей гостиной. Этот год в роли старост с проживанием в паре метров друг от друга доказал мне, что мы — идеальный тандем. Не только в дружбе и общении, но и во всем остальном. За почти четыре месяца жизни под одной крышей с личным пространством только в виде небольшой спальни и ванной я понял, что ни разу не испытал дискомфорта от соседства, хотя раньше едва уживался даже с приятными мне людьми. Я догадывался, что так и будет, ведь не зря мы с Грейнджер друзья с первого взгляда и улыбки, но что выйдет настолько невероятно надеяться я не мог.        С ней было до одури легко. С ней было комфортно молчать вечерами за учебой, пить чай с жасмином по утрам и болтать перед самым сном, уже сидя в пижамах на диване у камина. Я мог бы представить нас вместе на чертовы навсегда, вот так вот совершенно по-воробьиному тесно притершихся меж подушек и поглядывающих перед собой на языки пламени, словно в магловских фильмах, что мы как-то смотрели у ее родителей. Но этому не суждено случиться. Не в том самом смысле, если я в итоге не хочу остаться ни с чем.        Остаться без нее.       С трудом дождавшись, пока картина пропустит меня, я наконец вхожу в гостиную. Мягкий полумрак обволакивает все пространство, и лишь теплое свечение огня вокруг поленьев и пары торшеров позволяет мне увидеть Гермиону, свернувшуюся калачиком на диване с книжкой.         Сначала я думал, что она немедленно повернет ко мне свою голову и, протерев глаза неплотно сжатыми кулачками, спросит, почему я пришел с тренировки так рано. Без моих стандартных десяти кругов полета после окончания командной игры я и вправду потерял в общем времени и заявился в башню на целых сорок минут раньше. Но Грейнджер, вопреки ожиданиям, молчит и даже не шевелится. Только тогда я понимаю — спит.       Аккуратно и почти бесшумно опустив сумку на пол, я делаю пару шагов в центр комнаты и, останавливаясь у дивана, присаживаюсь на корточки у клетчатого подлокотника. Веснушчатое лицо оказывается чуть выше моего уровня глаз.        Черт.       Ахренеть. Какая же она красивая.       Пружинистая кудряшка, что выбилась из ее убранных наверх волос, теперь лежит прямо по центру лица. Она мягко касается лба, носа и верхнего контура губ. Самых капризных губ, что я когда-либо видел.        Как ее вообще можно с кем-то делить? В любых смыслах.       Наверное, если бы я знал ответ на этот вопрос, не сходил бы с ума с каждым месяцем все сильнее.       Не сдерживаясь, рука сама собой вытягивается вперед и в последний момент, когда до соприкосновения кожа к коже остаются считанные миллиметры, замирает. Пальцы дрожат от напряжения и нерешительности.        Коснуться? Могу ли я без последствий для себя еще раз коснуться этого прекрасного лица или…       Веки Грейнджер внезапно трепещут, а после глаза открываются с застывшим в них непониманием.       — Драко? — спрашивает она потяжелевшим ото сна голосом. Взгляд не сразу ловит фокус. — Я и не заметила, как заснула. Который час? Что… ты что-то хотел?       Да, черт возьми. Я бы много чего хотел.       Даже слишком.       Торопливо, будто вор, дернув рукой вниз, я выпрямляюсь и прячу горящую от стыда ладонь в карман. Покалывание расходится от запястья по всем пяти фалангам.       — Уже восемь, — отвечаю, прочистив горло. — Вернулся с тренировки и увидел, что ты заснула тут, — коротко и четко, будто и не я сидел тут минуту назад, как психопат, пялившийся на спящую подругу. — Решил разбудить, чтобы утром ты не бурчала как сова о том, что твоя шея теперь гнется только в одну сторону.       — Я не бурчу как сова.       — Верно. Ты рычишь как львенок.       — Малфой… — начинает Гермиона, но ослепительная вспышка возникает в воздухе, заставляя нас обоих замолчать и переместить все свое внимание на сгусток рождающегося в центре комнаты света.       — Что за… — рвется из собственного горла, и я инстинктивно заслоняю Грейнджер собой, не зная, что может произойти дальше. Светящаяся сфера, конечно, кажется безобидной, но все же риски не исключены.        Плотно стиснув зубы, я внимательно наблюдаю за тем, как источник света растягивается в стороны, образуя из себя своеобразный свиток. Он на наших глазах разворачивается все ниже и ниже, пока на поверхности медленно, словно написанные от руки, не начинают проступать ровные строчки слов.

С радостью сообщаем,

что с настоящего момента

вы являетесь участниками

судьбоносной игры

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

      — Какого хрена? — шагнув вперед и замахнувшись посильнее, я пытаюсь схватить этот непонятно откуда взявшийся пергамент, но ладонь проходит насквозь, не встречая ни единой преграды на пути. А слова на нем все продолжают появляться.

Красная нить уже готова

соединить два предназначенных

друг другу сердца

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

прежде чем вы узнаете 1-е

из трех заданий, обратите

внимание на правила:

✧

участники должны

своевременно выполнять

задания по пробуждению

нежных чувств

✧

участники не должны

находиться слишком далеко

друг от друга более трех часов

✧

[при несоблюдении любого

из правил к игрокам применят

штрафные санкции]

      — Драко, если это розыгрыш…  — растерянно шепчет Гермиона, вытягивая перед собой руку. Вокруг ее крохотного мизинца в пару оборотов закручивается тонкая красная нить, — то пора прекратить. Это совершенно не смешно.       Я бы хотел сказать ей сейчас, что это на самом деле как раз таки очень, мать вашу, смешно. До коликов и спазмов. «Уже поверила в силу камня, Грейнджер?» — хотел бы крикнуть я, а после легко щелкнуть ее по вздернутом носу.        Я бы хотел, чтобы происходящее в данный момент в нашей гостиной было глупым розыгрышем, не более. Но я не могу. Я в чертовом ужасе и не имею ни малейшего понятия, что вообще здесь происходит. Ведь на моем мизинце теперь тоже повязана красная нить — все та же, что украшает руки Гермионы и почему-то делает нас буквально связанными.        Я бы хотел рассмеяться и развеять чары, особенно в тот момент, когда свиток, стирая правила, уже пишет первое задание, а после, зависнув на пару наших торопливых дыхательных циклов, испаряется, будто его никогда и не было.

ЗАДАНИЕ ПЕРВОЕ

пять поцелуев в щеку

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

[срок исполнения: до полуночи]

⸻

      До полуночи остается меньше четырех часов. Не то чтобы это имело какое-то реальное значение — скорее всего, нет, и светопредставление было не более чем шоу одного действия, но я не привык отбрасывать риски так просто. Даже не попытавшись ни разу. Ведь умники, что решили устроить этот идиотский розыгрыш с нитью судьбы, и вправду могут выставить штрафные санкции за невыполнение указанных свитком требований. А я уж точно не уверен, что даже простые поцелуи в щеку с Гермионой не превратят меня в месиво из хреновых нежных чувств. Вполне вероятно, что одно невинное касание напрочь лишит меня скучающе-безразличного выражения лица, а сердце заставит тахикардически забиться.         Сидеть, как послушная собачонка в ожидании команды «фас», я не намерен. Всегда лучше предотвращать неприятности, а не расхлебывать уже навалившееся на тебя со всех сторон дерьмо. Помня, как в прошлом году Фред и Джордж провернули с Дином Томасом нечто подобное, любезно наградив его внезапной обезьяньей оспой за отказ действовать, откладывать разборки с организаторами в долгий ящик — плохой выбор.        К счастью, нить не ограничивает в передвижении, а потому я стремительно направляюсь в сторону слизеринского общежития, на ходу накидывая короткий список возможной расправы над Блейзом и Тео.        Сомнений, что подобные представления — их рук дело, у меня практически нет. После сегодняшней сдвоенной лекции по истории они легко могли увидеть, как Грейнджер подобно наивному кролику загадывает желание у камня, и использовать это в собственных интересах. Уверен, они даже гордятся собой, ведь у Забини и Нотта есть некоторого рода основание считать, что подобное стечение обстоятельств мне придется лишь на руку. К глубочайшему сожалению, именно им на летних каникулах, по глупости перебрав с Огденом, я упомянул о своей крошечной проблеме в виде не совсем здоровой симпатии к Гермионе, немного выходящей за классические рамки дружбы.        Как кстати все, черт возьми, складывается.        Я-то думал (если я вообще думал), что уже не первый год зная причину, почему моим фантазиям в итоге не суждено воплотиться в реальность, они просто ограничатся отпусканием сальных шуток, а как максимум продолжат периодически задавать двусмысленные и совершенно неудобные вопросы в лоб прямо в присутствии Грейнджер, но нет… братство доблестной тупости и безобязательного траха пошли куда дальше. Вероятно, я сделал огромную ошибку, когда записал их в список друзей, а не врагов. Вероятно, мне стоит взорвать их бестолковые головы парочкой бомбард.       — Какого хрена? — спрашиваю я, едва ступив на изумрудный ковер слизеринской гостиной. Руки вздрагивают от напряжения, когда я тянусь за палочкой. — Быстро снимите чары.       Тео с Блейзом в окружении кучки девчонок моментально отрываются друг от друга, прерывая разговор на полуслове. Глаза присутствующих — каждого, включая этих двух клоунов, — в неподдельном удивлении смотрят на меня, медленно моргая.       О, да ладно. Хорош прикидываться и таращиться на меня так, будто я зашел в гостиную голым.       — Драко, — с улыбкой и нараспев произносит Нот, первым справившись с недоумением. — Какими судьбами? Неужто заскучал за мрачными стенами альма-матер?       — Не нужно заговаривать мне зубы, — резкость моего голоса окончательно стирает с лиц девушек улыбки. — Немедленно отмени эти чертовы чары, или я, клянусь Салазаром, кину в тебя Аваду.       — Дамы, прошу, — обходительно врезается в разговор голос Блейза. Он встает с насиженного места и прикладывает ладонь к груди: — Оставьте нас ненадолго. Драко, вероятно, не в настроении из-за надвигающихся зимних экзаменов и крайне нуждается в дружеской поддержке.       Засунуть бы им поглубже такую дружескую поддержку.       Промямлив скомканное «конечно», троица в неприлично коротких юбках быстро вскакивает с дивана и, переглядываясь между собой, взбегает по лестнице, ведущей к женским комнатам. Как только шаги стихают, Забини поворачивается ко мне с хмурым видом и спрашивает:       — Что это, черт возьми, было, Малфой? Ты рушишь наши планы на выходные.       — За ваши выходки я могу сделать кое-что и похуже. Что за игры? — спрашиваю я, поднимая руку с повязанной на мизинце красной нитью перед ними. Тонкий ободок, на первый взгляд кажущийся свободным, с каждой секундой будто все больше и больше давит на плоть, заставляя кожу под ней истерично пульсировать.       — О чем ты, мать твою, говоришь? — встревает в разговор Тео, тоже поднимаясь с дивана. Он, занимая место рядом с Блейзом, оглядывает мою выставленную вперед руку, но, будто не заметив на ней ничего необычного, продолжает: — Изъясняйся четче, а не ори как чертова мандрагора.       — Будто вы не понимаете, о чем я.       Они оба дергают бровями, распахивая шире темные глаза, и я почти верю в это. Ненавижу себя, но на долю секунды я почти верю этому гребаному цирку моральных уродов.       — Не нужно делать такой взгляд, — оказавшись перед ними, я с трудом удерживаюсь, чтобы не пихнуть одного из них в грудь. — Красная нить судьбы, соединяющая сердца, души и тела, да? Чертовски смешно, — сжатые в кулаки пальцы горят огнем, и, чтобы случайно не сломать палочку, я отшвыриваю ее в сторону. — Пять поцелуев до полуночи или наказание. Ничего интереснее не могли придумать? Вы хреновы идиоты. Я рассказал вам о чувствах к Грейнджер не потому, что хотел детсадовских приколов.       — Но, Драко, — лоб Забини хмурится все сильнее, и густые брови того и гляди столкнутся у переносицы, образовав единую темную линию. — Я… — он запинается, стискивает зубы и поворачивается в сторону Тео с немым вопросом.       — Я ничего не делал, — вскидывая рук вверх и уже по-настоящему злясь, выплевывает Нотт. — Клянусь всем, что у меня есть: нашей дружбой, мамой, двумя бутылками Огдена в шкафу и даже исправной работой своего члена, — поочередно загибая пальцы, четко проговаривает он.       — Тогда что за шоу я только что наблюдал в башне старост? Что на моей хреновой руке?       — Драко… — он в неподдельной растерянности замолкает, снова переглядываясь с Блейзом. — На твоей руке ничего нет.       Вот оно. То, что я так боялся услышать.       Краем сознания, самой малой его частью, я допускал такой ответ. Не исключал окончательно. Прежде чем отбросить эту мысль в долгий ящик и засыпать ее тоннами промерзлой земли, я все же подумал: а если все правда? Если это не розыгрыш, не чья-то идиотская шутка, а реально хренов камень, решивший спустя века устроить свои тупые проверки на совместимость сердец?       — Блядство.       Я откидываю голову назад и с полминуты смотрю в каменный потолок, по которому идет мелкая рябь черного озера, отбрасываемая из панорамного окна подземелья. Пульс тикает в висках.       Нет.       Нет-нет-нет.       Этого просто не может быть. Это просто чертов сон. Я сплю. Я все еще сплю в своей сраной кровати, очевидно, поехав мозгами после интенсивной вечерней дрочки.       — Очнись, красавчик, — говорит Тео, и, кажется, прежде чем я слышу эти слова, чувствую его фирменный мощный шлепок по заднице. — Выдохни и расскажи наконец, что у тебя с Грейнджер опять случилось.       А существует ли вообще ответ на этот вопрос?       С шумом выдыхая, я плюхаюсь на диван и, с минуту помолчав, рассказываю все от и до, не упуская ни единой детали. Из раза в раз прокручивая отполированное древко в пальцах, я максимально напрягаю память, будто вновь оказываюсь на уроке истории, впервые вижу проводник красной нити и впервые слышу, что эта каменная глыба из себя представляет. Слова льются из меня торопливо, и голос порой хрипит, сбиваясь от недостатка воздуха в легких.       Вердикт неутешительный. Я не хочу принимать его за правду, но факты на лицо. Чертовы факты горят синим пламенем прямо перед глазами. Мы имеем не более двух вариантов: либо судьба реально решила связать нас с Гермионой сомнительными узами в стенах Хогвартса, либо все это совпадение и глупости, подстроенные теперь уж точно неизвестными мне лицами.       Вот только кем и ради чего? Несмотря на то, что сердце с каждым ударом просит поверить в этот бред, мозг все еще отказывается признавать реальность первого варианта.       Мерлин, почему это происходит со мной?       Почему это происходит со мной и Грейнджер?       Злость стремительно разливается по телу, а нестерпимое желание покурить жжется на языке. Я, мать вашу, Драко Малфой, и еще никогда я не скакал под чужую дудку, энергично подергивая бедрами. Стоит ли начинать? Ведь танцы в моей жизни проходят исключительно на моих условиях. И, наверное, именно поэтому я не собираюсь ни поцелуями, ни каким-либо другим образом устанавливать опасный контакт душ с самым важным для меня в жизни человеком. Ведь это бы означало веру в нелогичное и невозможное.       А еще неминуемый провал и потерю.

⸻

— Ничего не случится, — говорю я сам себе, глядя на часы, мерно тикающие с прикроватной тумбы. Стрелки стоят в минуте от полуночи и с каждым оглушительным тиком приближают момент икс.       Вернувшись в гостиную, я заверяю Гермиону в том, что нет никакой необходимости идти на поводу у нити или кого бы там ни было. В итоге решив, что вероятность розыгрыша все же возможна (или, скорее, более удобна), я поставил на нее. Не Блейз с Ноттом, так кто-нибудь другой. Мало ли кто после урока видел, что Грейнджер стояла у камня, зажмурив глаза, и загадывала желание. Мало ли кто проходил мимо и решил элементарно подшутить над сокурсницей. В Хогвартсе подобное — не редкость, и, хоть Гермиона никогда и не становилась объектом насмешек и издевательств, вдруг этот день настал именно сегодня. Ведь, как говорит она сама же, «все когда-то случается в первый раз».       Дерьмо.       Просто отвратительное дерьмо.       И времени разбираться в этом больше нет. Ведь стрелки часов встают строго вертикально, маленький пластиковый указатель ложится на другой побольше и подлиннее, пока я, задержав дыхание, пытаюсь почувствовать какие-либо изменения.       Но ничего не происходит.        Мир не замирает вместе со вдохом в моем горле, жизнь продолжает пульсировать в каждой клетке, и потому я, тихо усмехнувшись, наконец расслабляюсь. Воздух со свистом скользит по пересохшим губам. Ощущение непередаваемой легкости прокатывается по каждой мышце и нервному окончанию.        Я был прав.       Прав.       Никаких сознательных кусков гранита. Никаких судьбоносных испытаний. Абсолютно ничего кроме провокации.       Решив, что нужно проверить и Гермиону (а возможно, и немного позлорадствовать, аккуратно указав на доверчивость львенка), я уже откидываю в сторону одеяло, но внезапно пространство передо мной разъезжается буквально надвое, и прямо на грудь откуда-то из параллельной реальности падает Грейнджер. Нить, что так мягко обнимала наши мизинцы, теперь плотно обвивает оба наших тела. Вдавливает меня в Гермиону, привязывая нас друг к другу как парочку датских сосисок, уложенных в булочку без шанса двинуться в сторону.       В воздухе вновь вспыхивает яркое свечение, демонстрируя уже знакомый искрящийся свиток.

ВРЕМЯ ВЫШЛО

первое задание провалено!

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

Вы получаете наказание

«путы судьбы» на следующие два дня

      Этого, мать вашу, просто не может быть.

⸻

      — Кто бы это ни сделал… — шиплю я, ерзая на кровати, и запоздало осознаю, что от этого лишь ухудшаю свое положение. Одеяло, которым я был и так кое-как прикрыт до момента внезапного появления Грейнджер, сползло почти до щиколоток, тем самым не оставив между моим телом в одних пижамных штанах и Гермионой никакой преграды. — Я превращу его в жалкого, склизкого червя, засуну в банку и зарою в землю посреди Запретного леса, — и плевать, что истинным виновником теперь уже почти на сто процентов является неодушевленный предмет. — Я…       Слова, собственно, как и мысли, обрываются на полуслове.         Не успев закончить, я чувствую прикосновение мягких губ, губ, о которых я мечтал куда чаще позволенного. Один раз, второй, а затем и сразу четыре подряд совершенно разных, хаотично брошенных поцелуев расцветает на щеках. Неведомый точечный рисунок горит огнем.        — Что… — едва не задыхаясь. — Что ты делаешь?       — Вот же ж… — досадливо произносит Гермиона вместо ответа на мой не полностью оформленный во внятное предложение вопрос и следом опускает голову, утыкаясь острым подбородком мне в плечо. На таком расстоянии уровень интимности и так зашкаливает, но когда горячее дыхание ее полушепота неожиданно обдает холодом влажные отпечатки на коже, я едва удерживаюсь от того, чтобы не вздрогнуть. — Видимо, отменить наказание, даже выполнив задание после окончания основного времени, все же нельзя, — продолжает она все тем же размеренным тоном, будто совсем не смущается приобретенного в последние минуты факта — нахождения на практически обнаженном мне.        Черт.       Ее запах и мягкое тепло незамедлительно вступают в реакцию с моим собственным телом: крупные реактивные мурашки выстраиваются в длинную плотную очередь вдоль позвонков, а весь тот жар, что мгновение назад приливал к скулам, теперь методично спускается ниже к не самому подходящему в нынешнем положении месту. Я стремительно лечу в пропасть под названием «потеря контроля».       Блядство.        Нужно успокоиться. Просто дышать.       — Давай попробуем дотянуться до палочки и разрезать эту дрянь, — выпаливаю я, будучи неуверенным в подобном решении, но цепляться за еще не до конца выветрившуюся из черепной коробки рациональность, как за спасательный круг, кажется правильным.       — Вряд ли что-то выйдет…       — А что предлагаешь ты? — не выдержав напряжения (а еще гребаного трения ее бедер о мои), повышаю голос. — Лежать тут два дня, пока этот идиотизм сам не закончится? Пока нас не найдут преподаватели?       Или пока ты отчетливо не почувствуешь мой проснувшийся стояк, львенок? Этого ты хочешь?       — Стоило бы подумать об этом раньше и просто выполнить задание, — легко парирует Гермиона. К счастью, не с упреком, а скорее, с сухой констатацией факта. — Но не буду отрицать, я и сама, если честно, не сразу поверила, что это все по-настоящему, ведь все источники, упоминающие о красной нити судьбы, никогда не рассказывали, что она отличалась, эм… игривостью? — спасибо за напоминание, Грейнджер, я уже понял, что мы сорвали хренов джекпот. — Обычно нить облегчает жизни людей, притягивая их, а не делает их существование сложнее, заставляя проходить испытания, — задумчиво тянет она, но единственное, на чем я реально могу сейчас сосредоточиться помимо стремительно нарастающей тяжести в паху, это ее капризные, четко очерченные губы, находящиеся в считанных сантиметрах от моего собственного лица. — Эта игра, как бы это глупо и невозможно ни звучало, больше похожа на соединение душ в наказание. Но за что… я не до конца понимаю. Ты вообще не проявил внимание к камню, а я....       Когда Грейнджер высовывает кончик языка, облизываясь, я думаю, что покину собственное тело и ровно в ту же секунду отправлюсь прямиком в родовой склеп Малфоев. Заложу руки крестом на груди, прикрою веки и испущу последний блядский выдох. Пока Гермиона продолжает говорить, методично подбивая собственные мысли в стройные информационные ряды, моя память, истекающая нелепым влечением, из последних сил проясняется и бросает на поверхность пару «занимательных» и еще свежих фраз: «Просто кусок камня», «О каком сознании внутри этого старья вообще может идти речь?».        Мерлин, помоги.       Если отбросить абсурдность сложившейся ситуации, можно подумать, что чертов булыжник-недотрога обиделся на меня и… решил отомстить?        — Послушай, Грейнджер… — не зная, куда деть связанные по бокам руки, начинающие потеть без дела, говорю я. — Боюсь, это может быть моя вина, — если я прав, то Гермиона просто оказалась не в том месте, не в то время и не с тем человеком. — Когда ты уже почти вышла из класса, я… эм… выразил некоторое неуважение. К камню.       — Драко…       — Откуда я знал, что гранитная глыба реально работает?       — Даже не знаю, Малфой, — демонстративно задумывается она, сведя брови к переносице, а после секундной заминки добавляет: — Может, ты мог догадаться о чем-то подобном в тот самый момент, когда Флитвик буквально весь урок рассказывал про его магические свойства?!       — Ты хотела сказать магические свойства, что почти не задокументированы и собраны со слов обезумевших от любви очевидцев столетия назад?       Если бы я мог, я бы сейчас показал чертовы воздушные кавычки.       — Все влюбленные, знаешь ли, немного безумны, — неловко отворачивается она в сторону, насколько это вообще возможно в данной ситуации. — Это не делает их истории нереальными. К тому же, у нас есть миллион примеров волшебных предметов, о чьих способностях узнали слишком поздно, проигнорировав старые записи.       Черт, Салазар. И почему она всегда права?       — Прости. Я… я не знаю, о чем я думал, и, если честно, я понятия не имею, что нам теперь с этим делать, — произношу, очерчивая головой нашу связку на манер кукол-вуду. — Мы же друзья, и нить, соединяющая влюбленных, совсем не наш профиль. Ты загадала встретить свою вторую половинку, а я, очевидно, все испортил и...        — Драко.        Узнать, что она хотела сказать после моего едва слышного имени, не удается. Вспышка света в воздухе заставляет нас обоих замолчать, устремив взгляды на хорошо знакомый свиток, бесшумно разворачивающийся в воздухе с новыми указаниями.

Не стоит отчаиваться:

красная нить судьбы

всегда дает второй шанс

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

Вы можете выполнить дополнительное

задание, чтобы аннулировать наказание

      — Возможно, все не так плохо, — с трепетной надеждой и полуулыбкой произносит Гермиона, ожидая нового послания, и я бы хотел с ней согласиться. Выдохнуть и вновь поверить в лучшее, но внутри кишки буквально скручиваются в узлы, не предвещая ничего хорошего.       И как же я, мать вашу, оказываюсь прав.

ВАШЕ НОВОЕ ЗАДАНИЕ

французский поцелуй

продолжительностью

не менее 20 минут

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

[ срок исполнения 1 час]

✧

наказание временно отменено

      — А камень-то чертов извращенец, — успеваю сказать я, прежде чем крепко сковывающие путы начинают ослабевать вокруг наших тел.        Сначала режущее тонкими полосами давление исчезает с плеч, потом с локтей и талии, затем — с ног. Ощущение онемевшей кожи появляется только с вновь приобретенной свободой. Пара секунд — и злополучные сети полностью исчезают, позволяя нам отпрянуть друг от друга и вновь уставиться как в первый раз на слабо натянутую красную нить, аккуратно повязанную на мизинцах.       Я торопливо и даже нервно вскакиваю на ноги, на ходу подхватывая черную футболку с кресла у стены, и максимально оттягиваю ее вниз, потому что, кто знает, как член в моих боксерах решит повести себя в следующее мгновение.       Не стоит испытывать судьбу, да? Иронично и смешно до боли...       — Ну что, — говорит Гермиона, усаживаясь на моей постели в позу по-турецки. — Начнем?       — Начнем что?       — Выполнять задание, — разжевывает свои намерения она будто пятилетнему ребенку. — Французский поцелуй.       Такого мой бедный организм точно не сможет пережить. Уверен, когда Трелони увидела в моей кофейной гуще дурной знак, она имела ввиду именно это. Вероятность того, что, поцеловав Грейнджер однажды, я подпишу себе смертный приговор, равна ста чертовым процентам и потому, потирая взмокшую шею ладонью, я выговариваю не слишком уверенное:       — Я все же не думаю, что мы должны это делать.       — А я не думаю, что хочу быть связанной на следующие двое суток.       Естественно. И так просто.       Для нее причина лишь в этом. Для Гермионы с ее математическим складом ума и рациональностью, порой выкрученной до совсем нездоровых показателей, испытание красной нити — не более чем пара задачек, что отделяют ее от достижения цели. От предназначенного судьбой по-настоящему, а не по ошибке.        Поцеловать лучшего друга — не проблема. Когда нет чувств, многое не проблема, но для меня… для меня эта глупая игра совсем не кажется простой. И дело не в том, что я люблю усложнять. Нет, совсем наоборот. Многое в жизни, по моему мнению, совершенно не требует усилий, а лишь принятия. Но блять. Принять тот факт, что камень обязал меня потереться языком о рот Гермионы Грейнджер, кажется мне воистину ужасающим.        Я берегу Гермиону от своих чувств не просто так. Я не просто так продолжаю дружить  даже по факту полного осознания своей симпатии к ней. На чаше весов напротив моего комфорта и мимолетного счастья стоит слишком многое. Она. А она — это все.  И я не могу рисковать, ведь с каждым касанием и тем более поцелуем (каким бы он, мать вашу, желанным ни был) я рискую запустить собственные чувства слишком глубоко внутрь и в конце концов не удержать язык со словом на букву «Л» за зубами.        Мерлин... Как же сильно я хотел бы, чтобы все было проще.       — Закрой глаза и представляй на моем месте кого-нибудь другого, если хочешь, — едва слышно выговаривает Грейнджер, очевидно, принимая мое молчание и нерешительность за крайнюю степень нежелания. — Паркинсон или, не знаю, может быть Гринграсс или...       Дура. Какая же ты дура, львенок.       Быстро дотянувшись до палочки на прикроватной тумбе, я вырисовываю совершенно не аккуратную руну в воздухе, чтобы поставить на часах таймер, а после, отбросив древко в сторону, как и любую чертову осторожность вместе с мигающими ярко-красным предупреждающими доводами, притягиваю Гермиону к себе.       Это действие — голый инстинкт и сцена, что во снах перед закрытыми глазами неоднократно проигрывалась будто написанный кем-то сценарий. Запуская пальцы правой руки в густые, собранные неаккуратной копной на затылке волосы, я придвигаюсь к ее лицу вплотную и, не дав никакой возможности отступить или передумать (в первую очередь себе), целую податливые губы.       О, хренов Салазар.       Почему так хорошо?       Нереально.       Не пытаясь обуздать свой порыв, я без стеснения провожу языком по не до конца разомкнутым губам, мягко прикусываю нижнюю и жду, когда она ответит.        Ответь мне.        Ответь мне, ответь мне. Ответь.       Поцелуй меня, чтобы я мог навечно запомнить эти двадцать минут, и после, когда чертов идиотизм с дурацкой нитью закончится, мог прокручивать в памяти как лучшее, что когда-либо происходило в моей жизни.       Секунда — и ушей касается тихий всхлип. Блять. Такой мягкий и такой отчаянно нуждающийся, что я готов кончить лишь от этого. Позор. Это могло бы лечь на меня тяжелой тенью неумелого пубертатника, но, если честно, с Гермионой как будто и не может быть по-другому. Мне физически плохо. Неконтролируемо. Удушающе жарко и невероятно прекрасно. И когда она отвечает мне, когда ее мягкие губы с парочкой милых веснушек, проснувшись от секундного оцепенения, начинают двигаться в такт, а язык робко касается моего, я хрипло выстанываю беззвучное и обреченное «спасибо».        Это гребаное совершенство.       Я ощущаю себя поездом на преступно высокой скорости. Гребаным Хогвартс-экспрессом, что несется со всей дури вперед, и никто на свете не способен его остановить. Из меня повалил бы пар, если бы мог.        Я сжимаю Грейнджер в своих руках так отчаянно крепко и впиваюсь в ее горячий рот с каждым разом все сильнее и сильнее. Напористее. Я эгоистично пользуюсь моментом. Оставляю следы и не могу даже пожалеть об этом, ведь все желание, что роилось во мне с начала этого года, беспощадно всплывает на поверхность и неосторожно обрушивается на голову.       Никогда.        Никогда и никого прежде я не хотел так сильно.       И мне бы стоит притормозить, понизить градус, ведь все это чертова игра, условие — не более, а я — надежный друг и вроде бы по общепринятым меркам не самый паршивый человек. Я — староста и лучший ловец команды. Я — любящий и любимый сын, для многих пример для подражания, но может быть, вполне может быть, в особенности в этот самый момент я совсем не хороший парень и, если уж смотреть на ситуацию трезво, еще более худший друг, потому что останавливаться я не намерен. Как минимум на двадцать минут, а как максимум на все те чертовы раунды, что приготовила нам судьба.       И я чувствую себя последней сволочью, но отчего-то совсем немного, потому что в моем мозгу бьется в такт движению губ лишь одно: еще.