Драко Малфою нельзя влюбляться

      Тело все еще переполняет адреналин. Чувства не угасают ни когда под гвалт команды захожу в раздевалку, ни когда, уже скинув пропитанную потом и кровью униформу (мяч неплохо так прошелся по моей губе), ступаю на кафельную плитку уже прогретых паром душевых.       После важных матчей, особенно против Гриффиндора, я всегда подолгу стою под ошпаривающими кожу струями воды в поисках расслабления. Обычно температура отлично выжигает остатки напряжения, но сегодня она совершенно упрямо не хочет приносить положенного облегчения. Горячие потоки, кажется, лишь больше подогревают мышцы. Они пока еще не чувствуют усталости в полной мере. Они напряжены и готовы к новому столкновению с противником, не признавая отдыха после уже как полчаса закончившейся игры.       — Эй, русалочка, — пробивается сквозь шум воды голос Нотта. — Долго еще собираешься плескаться? Мы же вроде собирались зависнуть в подземельях.       — Позже, — вместе с водой выплевываю я в стену, не оборачиваясь к Тео. Я, конечно, приду на празднование, но только после того, как проведу хотя бы немного времени с Гермионой.        — Знаешь, теперь когда ты не боишься трахаться с Грейнджер, вытащить тебя куда-либо из башни старост стало в разы сложнее.       — Свали нахрен.       — Как грубо.       — Переживешь.       Немного выйдя из-под шумного потока душа, я поворачиваю голову в сторону друга. Откидываю волосы назад, стираю влагу ладонью с лица и уже четко вижу, как его темные брови сначала с наигранной досадой складываются в нелепый «домик», а после приподнимаются вверх, когда он в уже более привычной манере демонстративно закатывает глаза.       — Надеюсь, ты поскользнешься и упадешь прямо на свой драгоценный член, — бросает напоследок Нотт, медленно направляясь в сторону выхода.        — Придурок, — вырывается в ответ со смешком.        «Драгоценный член», между прочим, хотелось бы сберечь как минимум на сегодняшний вечер, ведь за победу Грейнджер обещала не только бурные овации, но и кое-что поинтереснее, а самое главное — погорячее. Как же удобно, что игра была назначена на пятницу, канун дня Святого Валентина. Подобное стечение обстоятельств означало лишь одно — сегодня ночью я закрою все двери, уложу Гермиону в свою кровать и не выпущу оттуда до самого начала новой недели.        Легкое возбуждение от подобных образов быстро пробегает по коже и ощутимо колет в паху. Стоит притормозить представлять все это, если не хочу оказаться в общем душе со стояком. И не то чтобы такого в мужских душевых никогда не случалось, и я стал бы первым, но… исследовать именно эти границы дозволенного сегодня не хочется.       Предварительно посильнее пустив холодной воды на макушку, я окончательно закручиваю вентили, хватаю полотенце и, обернув его вокруг бедер, босиком направляюсь в уже полностью опустевшую раздевалку. Видимо, Тео и вправду был последним.       Улыбаясь неунимающемуся потоку собственных мыслей о Грейнджер, я открываю шкафчик под номером 7 и уже собираюсь надеть белье, как яркая ослепительная вспышка озаряет легкий полумрак, быстро преобразовываясь в такой знакомый свиток.       — Не-ет, — произношу, инстинктивно делая разворот на девяносто градусов. Влажные лопатки упираются в холодную металлическую поверхность шкафчиков. — Не может, блять, этого быть.

С ВОЗВРАЩЕНИЕМ!

в преддверии дня

всех влюбленных

красная нить судьбы

приготовила для вас еще одно

небольшое задание

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

отшлепайте свою пару

не менее пяти раз

✧

[срок исполнения: до полуночи]

      Бам. Бам. Бам.       Сердце долбит прямо по вискам, пока холодная капля, оставшаяся на теле вместе с множеством других после душа, медленно скатывается вдоль позвоночника, будто разрезая спину пополам. Тяжело сглотнув, я в непонимании поднимаю обе руки на уровень глаз и не вижу нити. Ни на одном из пальцев. Все как и прежде: с той ночи, как мы завершили финальное задание чуть больше месяца назад, ни одну фалангу больше не коснулась красная обвязка. Ладони чисты, и за ними в пространстве растворяется мерцающий свиток, за которым теперь вместо пустоты почему-то стоит Гермиона.       Неожиданно. Все еще немного пугающе. Но ровно до того момента, как я замечаю, что на лице напротив застыла одновременно самая дерзкая, соблазнительная и бесконечно опасная улыбка, которую я когда-либо видел прежде.       — Испугался?       — Это… — начинаю говорить, но тут же осекаюсь и стискиваю челюсти, отчего мышца на скуле дрожит в напряжении.       Черт, львенок… Что же ты творишь?       Задавать вопрос теперь не имеет никакого смысла. Ведь слегка сощуренные глаза Гермионы, ее расслабленная поза, приоткрытые в усмешке губы и расстегнутая на три верхние пуговицы рубашка говорят о том, что маленькая зазнайка решила поиграть.       Туше. Весьма, весьма удачно.       — А если бы я сошел с ума от потрясения? — не больно, но настойчиво я хватаю ее за запястье и моментально притягиваю к себе. Голая кожа к грубой ткани ее формы создает слишком интенсивное трение, но я все равно не могу перестать улыбаться. — Умер бы от остановки сердца прямо в раздевалке и стал бы местным призраком, а, львенок? Что бы ты тогда делала?       — Решила, что сказать напрямую о таких своих желаниях будет весьма… — она замолкает, перебирая в памяти слова. — Весьма вызывающе.       — Да неужели?       — Именно так.       Несмотря на красноту, что уже коснулась кончиков ее ушей, в голосе Грейнджер звучит вызов. Яркий и опьяняющий. Карий взгляд, слегка затуманенный легким возбуждением, то и дело скользит по моему обнаженному торсу до самой кромки полотенца, а после возвращается к глазам. А потом снова. И снова.       — Так вот чего ты хочешь? — спрашиваю я, наблюдая за тем, как она быстро проводит языком по нижней губе.       — Да.        Одно слово. Одно движение. Один удар жизненно важного органа о грудную клетку. В ее случае мне всегда достаточно чего-то одного, чтобы сорваться.        Раз. И фитиль подожжен.       Притянув Гермиону еще ближе к себе, я быстро опускаюсь на невысокую скамейку, увлекая ее следом за собой. Шире расставляю бедра, несмотря на ограничитель в виде белого полотенца, и располагаю хрупкое тело прямо животом на них. Так, чтобы ее тазобедренные косточки упирались мне в одну коленку, а руки полностью могли ухватиться за другую.       — Действительно подготовилась, — голос хрипнет, когда я задираю юбку вверх и не нахожу там никаких преград перед прикосновением к нежной коже, кроме как небольшой полоски тонкого розового кружева. — Шла сюда через весь Хогвартс в этом. А теперь лежишь задницей вверх, совсем не боясь, что кто-то может войти и застукать нас.       Первый мягкий удар обрушивается на упругую кожу, вырывая из груди Грейнджер томный вздох.       — Я… я закрыла дверь. Сюда никто не...       — Умница, львенок, — перебиваю и вновь шлепаю другую половинку два раза подряд уже с большим нажимом.        Блядство.       Выходит звонко. Даже очень. А еще очень созвучно тому, как мы теперь уже вдвоем стонем в полный голос без особого стеснения.        Я никогда не думал, что это может быть настолько возбуждающим. Никогда не пробовал отделить этот ритуал причинения легкой желанной боли от самого процесса секса и сделать самостоятельным. Но теперь очень рад, что пробую именно сейчас. Именно с ней в первый раз.        Еще один удар. Медленный, тяжелый, с оттяжкой. А после — сразу два коротких с маленькими промежутками между.       — Ммм… — вибрирует через ее сжатые губы куда-то мне в бедро, и я чувствую, как слюна с уголков губ растирается о кожу, уже не скрытую под полотенцем из-за активного ерзанья.       Пиздец, как горячо. Низ живота пронзает острым импульсом желания. Член уже встал и ежесекундно подрагивает от любого всхлипа Гермионы.        К такому невозможно привыкнуть. Невозможно, блять, забыть и совершенно точно невозможно каждый чертов раз не хотеть получить все больше и больше.       — Я уже выполнил твое задание, — шепчу я, пока ладонью оглаживаю кожу раскрасневшихся ягодиц. Они наверняка сейчас горят и пульсируют при каждом касании. Как же хочется укусить.  — Хочешь еще?       — Хочу тебя.       Неожиданно резко Гермиона соскальзывает вниз, опускается на колени у самых ног и еще сильнее раздвигает мои бедра в стороны, а после одним аккуратным движением распахивает полотенце. Даже прикосновение мягкой ткани к покрасневшей от возбуждения плоти воспринимается пыткой с использованием острого лезвия.       — Черт… — шиплю, откидывая голову назад, и с остервенением хватаюсь за край скамейки, чтобы как последний идиот не свалиться назад на пол в приступе экстаза. Это не мой первый минет. Но это блядский первый минет от нее. — Ты не обязана…       Конец предложения тонет в низком гортанном стоне, потому что Грейнджер, в отличие от меня, в решении продолжать не сомневается. Она без капли застенчивой робости перехватывает основание члена своей теплой ладошкой и, максимально приблизившись лицом к паху, сразу лижет широким мазком от середины до самого верха. Язык плотно проходится по тонкой коже, очерчивает каждый выступ и только после притирается к чувствительной головке.       — Бля-ять, львенок.        Воздуха катастрофически не хватает, хотя я уже даже не пытаюсь дышать носом. Взрывающееся гормонами сознание кружит комнату и мир под полуприкрытыми веками. Каждое движение искрится тысячей вольт и пускает по телу густые, сшибающие с ног, мурашки. Возбуждение, что потекло по венам еще в душевых, вновь разгорается с невероятной силой.       Вот же ж… если я сейчас посмотрю вниз, если только увижу, как ее кудрявая макушка методично двигается вверх-вниз, а пухлые губы плотным кольцом обхватывают мой член, я реально кончу в ту же секунду. Просто не смогу сдержаться как минимум потому, что эта девушка (моя девушка, Салазар!) не смогла дождаться вечера, пришла ко мне в гребаную раздевалку, сама закрыла двери, попросила ее отшлепать, а теперь, милостивый Мерлин, отсасывает мне с каким-то нереальным усердием.       Не смотреть вниз. Не смотреть вниз. Не смотреть вниз.        Херня. Все это дерьмо собачье.        Зажмуренные от удовольствия глаза, увы, не помогают при наличии воображения. А оно услужливо и так не вовремя подкидывает самые порочные образы, что складываются из неприличных хлюпающих звуков, приглушенного мычания, пускающего вибрацию по всей промежности, и этих влажных, скользких движений.        Не смотреть вниз.        Не смотреть вниз.        Не смотреть, блять, вниз.        Все это доводит до красноты. До точки кипения. И когда Грейнджер посильнее втягивает щеки и следом принимает член поглубже, глаза сами собой распахиваются, а рука смыкается в густых волосах на затылке, поддерживая ускоряющийся темп.       — Львенок, я скоро, — выдавливаю из себя с очередным хриплым стоном, потому что вид Гермионы невероятен. Горящий взгляд, уже изрядно припухшие губы, блестящие от слюны и смазки, и выбившиеся пряди волос вдоль скулы.       Она блядская мечта. Всегда ей была и навсегда останется.       Озвученное очень быстро становится правдой. Мне хватает еще нескольких глубоких толчков, чтобы оргазм, и так наступающий на пятки, расползся по всему телу. Захватил и поработил. Сотряс каждую мышцу и, в конце концов, подарил столь желанное расслабление. Именно в этот момент на плечи наваливается усталость, но даже она не способна остановить меня от того, чтобы потянуть Грейнджер на себя. Подхватить под все еще горячую от шлепков задницу и впиться в губы жадным поцелуем.       Ладонью скользнув по щеке и любимым веснушкам, я лишь на миг разрываю эту сладкую близость, сбивчиво произнося:       — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. И я готов выполнять каждое задание, что ты решишь преподнести мне в качестве подарка или наказания. Каждое испытание, что приготовит нам судьба. В настоящем и будущем. Во всех жизнях, на которые связала нас эта чертова нить.