Драко Малфою нельзя влюбляться

      — Давай подведем итог, — говорит Гермиона, когда я заканчиваю с рассказом, включающим в себя всю череду моих неудавшихся отношений, неаккуратно замаскированных страхов и глубоко внутри засевших опасений. А также многочисленных пауз, во время которых слишком отчетливо слышен собственный бешеный пульс. — Правильно ли я понимаю, что из-за какого-то там проклятия ты решил отказаться от меня?       Отказаться. Эта формулировка с улыбкой вспарывает легкие.       — Я решил оставаться друзьями, чтобы не потерять тебя. Звучит не очень, но уж как есть.       — А то, что мы делали в кабинете истории пару дней назад, считается дружеским?       — Нет, но…       — Знаешь, — перебивает она раньше, чем у меня хватает сил закончить мысль, — для человека, что так боится выйти за рамки, ты подозрительно охотно поддался всему, что нам предлагала нить.       — Это…       — Мерлин, как же глупо, — на выдохе продолжает Грейнджер, и в ее интонациях на удивление нет злости. Только усталость и нежность, которая всегда пугает меня куда сильнее, чем раздражение. — Я не собираюсь исчезать, Драко.       Она аккуратно берет меня за руку, что на протяжении последнего часа неосознанно сжимала темно-красный гриффиндорский плед до заломов на ткани, и электрический ток нового приступа ужаса прошибает от макушки до кончиков пальцев. Уверен, Гермиона подушечками чувствует, как холодеют и нервно подергиваются мои собственные.       — Думаешь, кто-то из них тоже заранее собирался уходить?! — спрашиваю резче, чем следовало бы.       Я задаю этот вопрос даже не до конца ей. Отчасти — себе. Потому что если ответ «да», значит, я, как полный придурок, потерял столько времени впустую.        Правильно ли я сейчас поступаю?       Опустив глаза вниз, рассматриваю, как ее маленькая ладошка начинает легко поглаживать мою со сбитыми во время тренировки костяшками. Красная нить уже стянулась до нескольких сантиметров, буквально прижав наши мизинцы друг к другу. Кожа к коже.       Правильно ли я поступил, рассказав ей правду?       — Я думаю, что все это — нелепое стечение обстоятельств, Малфой, — говорит она, смотря прямо в глаза. — Трейси не переносила меня на дух из-за того, сколько времени мы ежедневно проводили вместе. Гринграсс по секрету рассказала Падме, что начала встречаться с тобой только для того, чтобы позлить бывшего. Астория, скорее всего, не захотела в итоге быть вторым номером.       Пока Грейнджер раскладывает мои прошлые отношения по полкам, я вновь прокручиваю в сознании уже пропечатанные на линии жизни сценарии, пытаясь убедиться в том, что она говорит правду. Я хочу верить, но…       — Хорошо, допустим. Ну, а Паркинсон? — цепляюсь, ожидая лучших аргументов. — Там ведь все было… — хочется сказать «идеально», но при виде Гермионы слово так и не соскакивает с языка. Идеально может быть только с ней. Теперь я знаю наверняка. — Хорошо, у нас все было хорошо.       — На самом деле… тут все еще проще.       Грейнджер на мгновение задерживается с ответом, замолкает, поджимая пухлые губы, а я, наоборот, облизываю свои пересохшие, едва удерживаясь от того, чтобы не поторопить ее вслух.       — Для Пэнси услышать хоть что-то, даже отдаленно похожее на признание, — равносильно смерти, — наконец произносит она, вновь вернув на меня взгляд. — После отношений с Лонгботтомом она поклялась больше никогда не влюбляться и уж точно не верить россказням об искренних чувствах.       — Откуда ты…       — Иногда просто стоит смотреть на вещи под другим углом, Малфой, — пожимает плечами Гермиона, а после, подмигнув, игриво добавляет: — А еще периодически уметь оказываться в нужном месте и в нужное время.       Отпустив ее руку, я откидываюсь назад с нервным гортанным смешком. Темный, кое-где запылившийся потолок смотрит с равнодушием, свойственной каменной кладке.       Все это, черт возьми, звучит до омерзения логично. Может ли это действительно оказаться случайным стечением обстоятельств? Может ли быть лишь моей зацикленностью на несуществующем проклятье? Я всегда полагал, что нет. Но что, если Грейнджер права, и все это время я прятался не от злого рока судьбы, а от самой возможности потери…       Что, если мне элементарно не хватало смелости разорвать прочную дружескую связь ради создания чего-то нового и более желанного? Ведь так сложно рисковать стабильностью.       Мысли путаются и долбятся о виски с совершенно ненормальной отдачей. Миллион вопросов находят потенциальный ответ, и я чувствую, как под кожей начинает трещать привычная конструкция из осторожности. Гораздо проще верить в недружественный мир, в непреодолимые препятствия, чем признать, что иногда я сам закрываю двери, не удостоив вниманием то, что, возможно, скрывается за ними.       Вновь найдя Гермиону взглядом, я медленно скольжу глазами по любимому лицу: по вьющимся волосам, пушистым шоколадным ресницам и россыпи веснушек на скулах с уже проступающим румянцем.       Она так близко. Такая чертовски красивая и, Салазар помоги, влюбленная в меня. Не в Тео, не Кормака и не в Поттера. Не в придурка Уизли, а в меня. В меня одного.       — А если ты ошибаешься? — спрашиваю тихо и с осторожностью, будто она может исчезнуть в любую минуту от одного лишь предположения. — Если мы — это и вправду плохая идея?       Если те самые «мы» все же обречены на провал и забвение.       — Тогда это будет наша общая ошибка, — отвечает Грейнджер, едва заметно качнув головой. Улыбка дрожит по краям ее губ. — Даже если это ошибка, мы просто обязаны совершить ее. Вместе.       Услышанное выбивает весь воздух из грудной клетки, запускает миграцию мурашек по телу, но вместе с тем придает уверенности. Страх постепенно отступает, прошлый опыт затмевается ароматом столь желанной и близкой к органам чувств кожи, а веки автоматически прикрываются, когда Гермиона начинает тянуться вперед. Ближе и ближе. Ко мне.       Ее пальцы вновь касаются запястья, стройное тело прижимается вплотную, и от этого прикосновения по венам проходит знакомый разряд горячего удовольствия. Вот только теперь в нем намного меньше тревожности и на порядок больше тянущего, быстро становящегося почти болезненным возбуждения.       — Драко, — успевает произнести прежде, чем я притягиваю ее за шею и с жадностью впечатываю губы в губы.       Никакой робости.       Никаких больше сомнений.       То, как она в очередной раз без промедления отвечает, раскрывается и разрешает перехватить контроль, срывает тормоза. Я поднимаю руку вверх к чужому острому подбородку, слегка сжимаю, а после оттягиваю его к низу, дав собственному языку проникнуть глубже.       Это хренов рай.       Каждый раз невероятнее предыдущего, но мне нужно больше. Намного. В паху уже чувствуется внушительная тяжесть, и я быстро решаю перевернуть нас, чтобы теперь уже окончательно завладеть ситуацией. Выходит довольно легко. Чужой, полный удивления, восклик еще некоторое время звенит на влажных губах.       Сегодня все горячее, откровеннее, сильнее. Я не трачу времени зря (просто не могу): стягиваю с себя мешающую футболку поло, коленом раздвигаю ее ноги и, ложась между ними, сразу же спускаюсь влажными дорожками к ключицам, поочередно прикусываю и отпускаю тонкую кожу, пока пальцы торопливо расстегивают круглые перламутровые пуговицы на блузке.       Не понимаю, как я вообще смог допустить мысль о том, что у меня получится избегать ее. Жить в строгих рамках. Отказаться от большей близости, как ранее сказала Гермиона.       На самом деле, выбора никогда и не было.       Мышцы начинают гудеть от напряжения. Теперь все ощущается острее. И видимо не только для меня, потому что когда я наконец расправляюсь с хлопковой тканью, маленькое белое бра уже совсем не скрывает ее вставших сосков.       Вашу ж мать. Приходится напомнить себе, что это не сон, а реальность. Приходится до крови прикусить губу, чтобы вернуть минимальную трезвость рассудка и успокоить глупое тело.       Выходит чертовски плохо. Эрекция сводит с ума, диктуя собственные правила.       Отодвинув одну мягкую чашку в сторону, я опускаюсь ниже, высовываю язык и только один раз касаюсь основания чувствительной плоти в центре ареолы.       — Тебе так нравится, львенок?       Горячее дыхание от моего напрочь охрипшего голоса, уверен, царапает ее влажный сосок, заставляя издать протяжный длинный стон.       Дерьмо.       Это невозможно. Ничего в мире не должно звучать так хорошо и так порочно.       Не выдержав нового импульса желания, я поддаюсь бедрами вперед, чтобы хоть немного ослабить градус натянутых до предела нервных окончаний. Резинка спортивных штанов, в которых я весь день провалялся в постели до встречи с Гермионой, чуть сдвигается в сторону и вдавливается прямиком в головку члена, истекающую предэякулятом. В момент, когда я с мягким нажимом ударяюсь бедрами о промежность Грейнджер, даже сквозь мои плотно сжатые губы просачивается отчаянный звук нужды. Дрожь будто по ступенькам поднимается откуда-то из основания позвоночника.       — Не останавливайся, — сбивчиво проговаривает Гермиона, а изящные пальчики комкают покрывало вместе с простыней, что в следующее мгновение служит некой опорой, помогая ей сильнее выгибаться в спине и подставляться под новые касания.       И я целую ее округлую грудь вновь. Снова, снова и снова. Стягиваю вниз уже обе бретели, оголяя полностью, пока второй рукой тянусь вниз к белью, чтобы подтвердить догадки. Ощутить желание кожей.       Вдох-выдох. Ладонь стремительно достигает места назначения, сразу же чувствуя горячую влагу.       Мокро. Так блядски мокро от одних лишь поцелуев длиной в пару минут.       Я, кажется, больше не могу слышать. Вижу лишь ее. Дышу лишь ей. Задрав юбку с хищной улыбкой, мысленно радуюсь, что Грейнджер сегодня все же не выходила из башни и потому не надела чего-то теплее длинных шерстяных гольф, так кстати облегчающих доступ к желаемому. Торопливо оттянув тонкий край трусиков, я самыми кончиками пальцев, совсем немного, но все же прикасаюсь к пульсирующему клитору.       — Драко… — выстанывет Гермиона, вжимая голову в кровать, а я, не в силах справиться с новым приливом эмоций, завороженно наблюдаю, как она захлебывается в собственном желании. Как каштановые кудри в красивом беспорядке рассыпаются вокруг нее поистине божественным ореолом.       Если в мире маглов и есть боги, то, определенно, она к ним относится. И я готов, мать вашу, принять эту веру.       — Ты нужна мне, Гермиона, — шепчу, возвращаясь к губам. — Только ты.       Тихий задушенный всхлип, который она издает в ответ, выжигает изнутри. До тла, до остатка. Я плотно жмурю глаза, но вновь открываю их, когда Грейнджер чуть отстраняется, разрывая поцелуй, но напоследок обхватывает мой язык губами, посасывая с оттяжкой.       — Пиздец.       Это хренов конец. Сколько времени потребуется чтобы принять ее раскрепощенность в постели? Месяц? Год? Больше? Мне почему-то кажется, что никогда. И я буду лжецом, если скажу, что мне это не нравится.        В ушах нарастает гул стремительно учащающегося сердцебиения. Я вожу руками по телу Гермионы почти хаотично, дорвавшись. Пытаюсь охватить максимум за минимальное время, все еще не веря своему счастью, которое считал проклятьем. Ощущение контакта становится ярче с каждой секундой. Одежда раздражает, и потому я, подняв поплывший взгляд вверх, рвано спрашиваю:       — Давай все это снимем, львенок, ладно?       Она крепче сжимает пальцы на моих голых плечах и кивает. Не сразу, но все же утвердительно опускает подбородок вниз несколько раз, когда сквозь плотный туман возбуждения доносится смысл фразы.        Я и сам не в лучшем состоянии. Поражаюсь, как только до сих пор могу выговорить нечто большее, чем ее имя.       Расстегнув маленький крючок на форменной юбке, откидываю ее в сторону, а следом прощаюсь и с чужим нижним бельем. Сам раздеваться полностью не стремлюсь, а может, просто забываю, теряясь в ярких красках момента. Встав на колени все еще меж ее разведенных в стороны ног, любуюсь открывшейся картиной. Горячей до невозможности. До хрипа. До преждевременной пульсации внизу живота.       — Невероятная.       Ладонью веду по гладким коленкам, с которых немного сползли гольфы, по нежной внутренней стороне бедра, по выступающим тазобедренным косточкам, которые теперь уже не прикрыты тонкой линией хлопка, и вверх, к трепещущей груди, приподнятой не до конца снятым лифом. Не удержавшись, я хватаюсь большим и указательным пальцами за напряженный сосок и аккуратно сжимаю его, легко растирая по кругу.       — Хватит, — хнычет Гермиона, ерзая в нетерпении. — Не могу…       — Ш-ш-ш, — выдыхаю, прижимаясь губами к ее вспотевшему виску. — Прости. Больше я не заставлю тебя ждать.       Потому что сам больше не выдерживаю. В последний раз я сохраняю эту дистанцию в считанные сантиметры между нами, а после — стягиваю одним движением спортивные штаны вместе с бельем, на грани различимого произношу защитное заклинание и, придвинувшись максимально близко, начинаю постепенно входить в желанное тело.       Блядь.       Медлительность уничтожает и сводит судорогой пальцы ног, но срываться на бешеный темп с самого начала, как бы ни хотелось, я просто не могу. В данный момент нет ничего важнее Грейнджер в руках. Ничего важнее ее комфорта и удовольствия.       И я его получаю. Вижу, как маленькая складка между четко очерченных бровей разглаживается, и уже через пару аккуратных проникновений мышцы полностью расслабляются, поддаваясь уверенным толчкам. Как сначала она полностью теряется в наслаждении, а после намерено начинает гнаться за ним вместе со мной.       — Да, вот так, — срывается с приоткрытых губ одобрение, когда Гермиона, стремительно приближаясь к кульминации, начинает активно подмахивать бедрами. Ведет волну, от которой угол проникновения меняется, заставляя удовольствие выйти на новый уровень.       Дыхание замирает в легких, и ритм становится совершенно безумным. Движения жадные, на грани отчаяния, словно этот раз может быть последним. Будто насытиться невозможно.        — Гермиона, — задыхаюсь, утыкаясь носом в сгиб шеи у линии пульса. — Это… это так хорошо.        — Я… — ногти Грейнджер до боли впиваются мне в спину, пытаясь притянуть ближе, оставляя отметины в форме полумесяцев. — Ты... чувствуешь...       — Да, — стоном обжигаю нежную кожу. — Да… львенок.       Ритм сбивается. Копчик пронизывает острым спазмом наслаждения, заставляя войти в тело Гермионы до упора и передать его дальше. Собственный оргазм прошивает до основания и заставляет мир перед глазами померкнуть, но не остановиться. Я продолжаю двигаться до тех пор, пока пульсация чужого удовлетворения не начнет ярко ощущаться телом. Пока не захочется задохнуться от избытка ощущений. Пока силы окончательно не покинут, а прояснившееся на секунду сознание не поймает обрывки собственных слов «я люблю тебя» и тихое в ответ «я тебя тоже».       Пока глаза не закроются окончательно, так и не увидев в последний раз красную нить на пальцах и светящийся золотом свиток.

ФИНАЛЬНОЕ ЗАДАНИЕ

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

удерживайте связь 

до конца своих дней