Иней на ранах

Последние румяные лучи солнца, словно стыдливые краски, таяли на заснеженных карнизах, не в силах согреть ледяное сердце вечера. В гостиной было душно, несмотря на пронизывающий холод, пробивавшийся сквозь щели в рамах. Воздух был густым и горьким — от слез, от молчания, от беспомощности. Они сидели, как разбитые тряпичные куклы, брошенные на произвол судьбы после слишком жестокой игры. Тихие всхлипывания разрывали тишину, кто-то безучастно смотрел в стену, видя в узорах обоев лишь хаос и упадок. И тогда Чейз, с резким, скрипучим звуком, сорвался с дивана. Его молчание было громче любого крика. Он накинул на плечи куртку, не глядя ни на кого, и вышел за дверь, хлопнув ею так, что с полки слетела пыльная фарфоровая безделушка. Звонкий хруст о пол стал точкой в этом действии. Шли минуты, складываясь в час, потом в два. Дом постепенно погружался в тревожный сон, но Блейн не спал. Он стоял у окна, вглядываясь в густеющую за ним тьму. Тишина за окном была зловещей, абсолютной, будто мир вымер. И эта мысль — что Чейз там, один, в этой ледяной гробнице, — жгла его изнутри едкой, ядовитой ненавистью. Блейн вышел, не в силах больше терпеть. Снег хрустел под ботинками, как кости. Он брел по дорожке к лесу, и в такт его шагам в голове выстукивался яростный, неумолчный мат. «Бестолчный, безмозглый ублюдок… Довел всех и свалил. Нашёл время для своих истерик… Чтоб ты провалился…» Каждое ругательство было гранатой, брошенной в призрак Чейза, но каждая граната отскакивала и ранила его самого. И вот, на опушке, где луна выхватывала из мрака призрачные очертания, он увидел его. Силуэт, знакомый до каждой черточки, до каждого вздрагивания плеча. Чейз стоял, запрокинув голову к беззвездному небу, и ловил на ладонь падающие снежинки. Этот жалкий, нелепый жест детской незащищенности вонзился Блейну в горло, перекрывая гнев. Он ускорил шаг, подойдя так близко, что ощущал исходящий от Чейза холод. — Идиот, что ли? — его голос прозвучал хрипло, вырвавшись сквозь стиснутые зубы. — Хулиганка волнуется. — Отъебись, — пробурчал Чейз, не оборачиваясь. Его слова повисли в воздухе, обледеневшие и острые, как сосульки. — Вот как мы заговорили? — Блейн скептически приподнял брови, но в его взгляде, который тот не мог видеть, плескалась не скептическая усмешка, а целая буря — отчаяние и та самая, невыносимая забота. Чейз медленно повернулся. Лицо его было бледным, почти прозрачным в лунном свете, а глаза — двумя бездонными колодцами боли. — Зачем ты меня спас? — он наклонил голову набок, и этот жест был одновременно детским и смертельно уставшим. Блейн снова замолчал. Какие слова могли выразить эту адскую смесь? «Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня понять, как ты мне дорог»? «Я спас тебя, потому что мир без тебя — это просто бесконечная, серая пустота»? — Молчишь..? — голос Чейза дрогнул, в нем послышалась знакомая, горькая усмешка. — Как обычно. Вместо слов — одно молчание. — Мой дорогой Чейз, — Блейн произнес это с мрачной, почти ласковой угрозой, сделав шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Не выводи меня. — А то, что? — Чейз фыркнул, и в его глазах вспыхнул тот самый вызывающий, саморазрушительный огонь, который сводил Блейна с ума. — Поверь, я многое могу сделать. Расстояние между ними исчезло. И в следующую же секунду мир перевернулся. Чейз, с рычанием, вырванным из самой глубины души, рванулся вперед, повалив Блейна в рыхлый, холодный снег. Удар был резким, но без настоящей ярости — лишь с отчаянной потребностью в физическом контакте, в боли, которая была бы реальней душевной. Оказавшись сверху, оседлав его бедра, Чейз замер на мгновение, занеся сжатую в кулак руку. Его дыхание рвалось частыми, белыми клубами, глаза горели. И тогда Блейн рассмеялся. Тихим, беззвучным, прерывистым смехом. Он не сопротивлялся, не пытался оттолкнуть. Он просто лежал, глядя в это искаженное болью лицо, и смеялся — горько, устало, с какой-то пронзительной нежностью, спрятанной под слоем льда. — Сразу к делу? — выдохнул он, и его смех оборвался. Эта неожиданная реакция повисла между ними, обезоруживая, сбивая с толку. Гнев Чейза дал трещину, обнажив ту самую рану, ради которой все и затевалось. Они замерли в немом поединке, где ненависть была лишь кривым зеркалом, отражавшим нечто неизмеримо большее, страшное и прекрасное, что никак не могло найти своих слов.