Красное знамя и джинсы

«Под небом голубым есть город золотой. С прозрачными воротами и ясною звездой». Егор медленно расскачивался под неспешный такт музыки, выкуривая третью сигарету подряд. Голос Гребенщикова успокаивал. Хотя ни поклонником творчества группы, ни любителем других песен Егор не был. Почему он слушал именно эту — ответить было сложно. Да и не старался он. На душе было настолько тоскливо и больно, что ничего другого не хотелось, кроме как курить и слушать эту композицию, перематывая снова и снова. Через час пришел Даниил. "Отпросился с работы", — сразу понял Игнатьев, но сил встречать друга в его же квартире не было. Он так и остался сидеть на прохладном полу, продолжая прослушивать по сотому кругу песню. На улице шел ливень, и это казалось правильным. В такой день не может ярко светить звезда по имени Солнце. Не имеет права. — Совсем хреново? — Хорошев присел рядом на пол. С влажных волос капало, рубашка и брюки были наполовину мокрыми, но он словно не замечал. Главным для него сейчас было состояние Егора. — Может, ты ошибся? — подал чуть охрипший голос Игнатьев. — Уже официально подтвердили, Егор. Он разбился пятнадцатого августа. В Питере будет прощание. Уже и место назначили, и дату. — Мы не поедем? Даниил помотал головой. — Меня никто не отпустит, да и не успеем всё равно. Нам ехать дольше. «А в городе том сад, все травы да цветы. Гуляют там животные невиданной красы». Егор поднялся и наконец остановил проигрыватель, погружаясь в тишину. — Я же говорил, надо было на концерт его съездить. Даниил отвечать не стал. Смерть никому не предвидеть. Хотя и не сомневался: знай они, что Цоя не станет через несколько месяцев, то сделали бы всё возможное, чтобы попасть в Лужники в июне. — Ты хоть ел что? — Даниил позвонил другу часа три назад, ошарашивая новостью, и не удивился, получив в ответ короткое мычание, означающее «нет». Так что времени больше терять не стоило. Поднявшись, он быстро сменил мокрую одежду на сухую и встал к плите, разогревая вчерашний суп. Со стороны Егора, конечно, поступили возражения, что, мол, есть и не хочется, но Хорошев был непреклонен. Надо значит надо. Он и сам едва запихнул в себя свою порцию. Аптетита не было совершенно. Еще неделю после смерти Виктора Цоя все разговоры сводились к одному — к случившемуся. Многие не верили до последнего. А те, кто приезжал из Питера и видел могилу собственными глазами, становились местными звёздами. Их расспрашивали о каждой детали и внимали каждому слову. Для многих конец лета окрасился в темные краски. И Егор исключением не был, как бы Даниил ни пытался его развлечь. К началу учебного года удалось наконец отвлечься: горы учебников и новой информации умело вытесняли из головы любую печаль. Да и не печаль тоже. Порой Игнатьев поесть забывал, стараясь усиленно заниматься с самых первых недель. Ему больше не хотелось быть отстающим, не хотелось дрожать на экзамене во время сессии и гадать: а вдруг выпадет билет, ответ на который он не знает? Лишь одно осталось неизменно — в спортзал Егор бегал как по расписанию, ни разу не пропустив занятие или опоздав. Даниила, конечно, возмущала сложившаяся ситуация. Он не понимал, как можно забыть поесть за целый день, но не забыть про тренировку? Однако он не мог отрицать, что такое упорство даже восхищает. Сам-то Хорошев давно перестал посещать мир гантелей, будучи или заваленным работой по самое «не балуйся», или предпочитая в выходные лишний часик поспать. Кстати, об этом. Спали они теперь вместе. Ещё один рубеж был благополучно пройден. Ещё одна победа Даниила. Нет, он по-прежнему не позволял себе лишнего: Егор был не готов, а давить и требовать Хорошев не собирался. Ему было достаточно и того, что имелось: обнимать и целовать в шею, желать спокойной ночи, засыпать и просыпаться, ощущая рядом тепло другого человека. И не просто «другого», а Егора. Только тогда Хорошев начал понимать, что Игнатьев давно перестал быть просто целью или желанием. Он занял значительное место в сердце. Любовь пришла, когда не ждали, не звали, не искали. И оглядываясь в прошлое, Даниил осознал, что это была самая настоящая любовь с первого взгляда. Каждое его слово, каждое действие было направлено не на тело Егора, а на душу и сердце. И каждая новая победа сегодня — это не способ заполучить секс, ублажая плоть, а нечто возвышенное, вечное, чистое. И Даниил готов был — впервые в жизни — потерять всё, лишь бы Егор остался с ним навсегда. Но разве это возможно в реалиях их мира? — Что смотришь? — Из мрачных раздумий Даниила вырвал голос Егора, что бросил вещи на пол у дивана и плюхнулся рядом. От него пахло сигаретами, дождем и холодом. Хорошев облегченно улыбнулся — ему было приятно покинуть свой мир тяжелых мыслей — и, обняв друга за шею, зарылся в копну влажных волос на макушке. — Какое-то шоу. Только началось. Что-то вроде кроссворда. — А-а, — Егор внимательно взглянул на экран и прочитал внизу надпись, — "Поле чудес". Ну-ну. И что, реально обычных людей, что ли, набрали? И вот прям им такие подарки будут? Небось там мамы-папы-супруги депутаты, вот и участвуют. — Ну зачем ты прям так? Может, и правда учитель и студент стоят? А? Не все же купленные. — Даня, даже ты — партиец-комсомолец-спортсмен и надежда на светлое будущее, — передразнил Егор, не отрываясь от происходящего на экране, — занимаешься фарцовкой и даже ментам толкаешь Монтану. Давай, расскажи мне про не всё купленное. Даниил вздохнул и отпустил друга. Голос зазвучал холодно, даже немного отстранённо. — Ты слишком агрессивно настроен против власти, малыш. Попомни мои слова: окажешься за решеткой, если продолжишь так говорить. Увезут на БАМ быстрее, чем успеешь имя своё назвать. Егор промолчал. Они спорили уже не раз и не два на тему власти, и порядков вокруг, и всего остального, что сдерживало нынешнюю молодёжь, не давая дышать вольно грудью. Сейчас же начинать новый спор не хотелось. Он наконец согрелся после холодного октябрьского дождя, в объятьях Даниила было приятно, дома пахло борщом и по телевизору шла какая-то забавная программа с угадайкой неизвестного слова. Зачем всё портить? — А ужинать будем? — Да, пошли. — Даниил встал, но Егор закинул ноги на диван и обнял колени. — Неее, интересно же, чего там им выиграть дадут... — Ладно, сейчас принесу тарелки. Освобождай стол. Довольный собой — Даниил редко разрешал есть в зале — Егор быстро смёл тетрадки с канцелярией на пол и подкатил стол к дивану. Но потом подумал, осмотрел бардак, который устроил и предвидя гневную тираду хозяина квартиры, собрал всё в одну горку и сложил на тумбе «стенки». Вскоре появился Даниил с подносом: две тарелки горячего супа со сметаной, черный хлеб с салом и чай с печеньем. Настоящий праздник живота. Съели всё быстро. Да и шоу оказалось интересным, а подарки — очевидно настоящими. — Слушай, а ты бы деньги взял или «приз»? — Егор, наевшись до отвала, откинулся на спинку дивана и в целом выглядел как самый довольный кот. Теперь можно было обсудить происходящее на экране. — Наверное, приз. Интересно же, что в ящике. — Вряд ли что-то нормальное дадут. Я бы лучше деньги забрал... — А вдруг там и правда ключи? От машины или квартиры? — Ну конечно. — Егор презрительно фыркнул, а ведущий в это время, выждав достаточно, открыл наконец черный ящик и достал плющевую игрушку. Зал зааплодировал, а парни громко рассмеялись. — Я ж говорил, деньги надо брать! Они смеялись, отгадывали слова вместе, и в целом вечер пролетел незаметно, но очень уютно и по-домашнему. Тревожные мысли на время отступили, и, засыпая, оба парня думали, что, возможно, всё не так уж и плохо в этом мире, в этой стране. Однако суровая реальность вернулась сразу же, стоило выйти из квартиры поутру. Даниил на работе только и слышал из каждого угла, как всё плохо. Жаловались абсолютно все — от партийных деятелей, что жили вполне неплохо по меркам народа, и до простого люда, с которым Хорошев так же тесно взаимодействовал. Выезжая на партсобрания, на заводы, в образовательные учреждения и читая там идейные лекции, он всё отчётливее видел, как разрастается пропасть между социальными классами. И с каждым годом вещать «о светлом будущем коммунизма», как называл это Егор, становилось всё сложнее и... смешнее. Прилавки магазинов пустели. Товары народного потребления становились дефицитом. Взрослые вокруг всё чаще выглядели потерянными, напуганными ещё не осознавая, но уже ощущая, что мир меняется и далеко не в лучшую сторону. На улицах становилась опаснее с каждым днём. Вчерашняя хулиганская шпана, курившая тайком за углами школ, стыдливо прикрывая пионерские галстуки, сегодня держала в страхе города. Они избивали продавцов, отказывающихся платить «за защиту», придумывали свои правила игры на улице для подростковых групп, устраивали поножовщины и даже милицию держали на коротком поводке, избавляясь от неугодных. От тех, кто отказывался продаваться. Это всё Даниил знал благодаря общению с Вадимом. Но люди вокруг, простые жители, ещё жили в советском мире, верили в будущее и заглушали истерический голос предчувствия. Только детский смех разбавлял серую угрюмость вокруг, вселяя слабый проблеск надежды. Надежды, которой не было у Егора. Ему даже с ментами не нужно было знаться, чтобы видеть всё самому. Он знал эту кухню изнутри. Он понимал, куда идёт толпа подростков, вооружаясь всем подряд. Он понимал, чем закончится для него сегодня вечер, если не выйдет из автобуса, куда забежало человек двадцать — разгоряченных и ищущих приключений. Он видел, как с прохожих срывали шапки на ходу, вырывали прямо из рук сумочки, пакеты с продуктами. Он видел, как бритоголовые переворачивают ящики с фруктами и овощами под вопли продавца. Как тот просит о помощи хоть кого-то, пеняя на бездействие милиции, что курит в ста метрах от него. Видел, как студенты из добровольческих отрядов всё чаще отказываются выходить на дежурство, потому что у каждого из них во дворах живут местные «пацаны». Те самые, которые после дежурства отводят «поговорить» добровольца у самого его дома. И только Егор ни разу не ахал на следующий день, видя вчерашнего добровольца со свежими синяками, а порой и переломами. Именно поэтому он стал заниматься усиленно в спортзале. Именно поэтому каждый выход Даниила — был рядом. Именно поэтому сидел порой до глубокой ночи на скрипучих стульях в штабе, мысленно изнывая от усталости, пока Хорошев, как ответственный руководитель, заполнял никому не нужные отчеты. Ведь он знал: будучи вместе, у Даниила больше шансов добраться живым до квартиры. Егор возьмёт весь «огонь» на себя. Боец он, а Даня всего лишь спортсмен для комсомольской галочки. А ещё он знал, что местный завод распродают по кусочкам. Отец жаловался на вопиющий случай беззакония, но ничего не мог поделать. Он любил свою профессию, любил завод, на котором не так давно работал. Но вынужден был лишь наблюдать за тем, как уничтожают святое. Опору любого государства. И Егор видел, как меняется жизнь заводского инженера, куда она катится. Видел, как в доме начали появляться пустые бутылки из-под водки, которую Игнатьев-старший почти не пил до злосчастного девяностого года. И лишь Светлана отделяла его от пропасти, из которой больше не выбраться. Пропасти, которую никто не замечает, пока не попадёт. И имя ей — алкоголизм. Пьяных на улицах стало больше. Они спали на лавках, дрались у магазинов, совершенно не боялись милиции. Да и последней на них становилось плевать с каждым днём всё больше. Вытрезвители ведь не пустели. Свой план законники выполняли, а что будет с теми напившимися, что оставались во власти дворовой шпаны — не их проблема. Что Егор так же не понимал — заявления об ограблении и избиении ведь по-прежнему падали им на столы. И превращались в бесполезную груду макулатуры. Игнатьев был уверен, что их даже не читают. Но даже то, что выдал им девяностый год, не шло ни в какое сравнение с тем, что готовил девяносто первый.

***

Год начался интересно: двоевластие, массовые митинги в Москве, демонстрации, забастовки, вооруженные конфликты. Чего только стоила Павловская реформа, когда за три дня все жители страны обеднели на тысячи, а то и на десятки тысяч рублей. Казалось, государство трещит по швам и вот-вот лопнет, как «рана, наполненная гноем». Даниил, конечно, с такой формулировкой не соглашался, продолжая говорить вбитыми в голову постулатами. Вот только собственные действия всё сильнее разнились с тем, о чём он говорил. Егор уже не знал, что думать, и однажды высказал мысли вслух: — Ты либо чертовски двуличен, либо кукухой поехал и у тебя раздвоение. Ты реально не понимаешь, что говоришь одно, а делаешь совсем другое? Ведь делать Хорошев начал многое. Егор и оглянуться не успел, как у Даниила появилась «доля» на заводе, стоило закрепиться закону о приватизации. Как редкая фарцовка джинсами переросла в настоящий кооператив, приносящий хорошие деньги. Как здороваться за руку с ним начали не только партийные деятели и комсомольцы, но и люди, что предпочитали носить оружие вместо красных галстуков. Время менялось стремительно. И порой Егору казалось, что он просто не успевает следить за ходом событий. Ещё вчера Хорошев ходил за ним по пятам и требовательно уговаривал вступить в отряд комсомольцев, а сегодня Игнатьев курит у машины, ёжась под порывами холодного апрельского ветра, и цепко наблюдает за всеми, грустно прикидывая, что он сможет сделать, если разговоры о делах перейдут в разборки? Подъехавшие ребята не были уличными хулиганами. Не дрались стенка на стенку. Не носили с собой монтировки. Хотя Егор не удивился бы, найдись у них в багажнике и парочка нужных инструментов. Тут стояли люди серьёзные, и свои проблемы они решали быстро — вывозили за город и всаживали пулю в лоб. Игнатьев осмотрелся — первый пункт они уже выполнили. Впереди лесополоса, позади гаражи. Осталось лишь взять в руки лопату и начать копать широкую ямку на двоих... Из мрачных мыслей Егора вывел смех окружающих. Они пожали Даниилу руки и сели в машину. Веселясь, Хорошев подошел к другу. — Чего кислый такой? — Это не перебор? — Егор медленно прокрутил сигарету пальцами, наблюдая, как остатки дымящегося табака падают на землю. Затем одним щелчком выбросил бычок в сторону и только тогда поднял взгляд на друга. Тонированные «бехи» одна за другой покинули место встречи, оставляя парней одних в тишине у оранжевого запорожца. — Что ты имеешь в виду? — Даниил уже улыбался не так широко, как минутой ранее, но продолжал делать вид, что ничего не понимает. Это раздражало Егора ещё сильнее. — С каких пор ты у нас с бандитами дружишь? Дела обсуждаешь? Меня, значит, упрекал за участие в группировках, а сам теперь что? — Ну-у, — Даниил достал сигареты и закрил, обдумывая собственные слова, — во-первых, я никогда тебя не упрекал. Просто старался уберечь. И я, и твой отец — мы понимаем, что бегая на разборки с арматурой наперевес, ты можешь и не дожить до двадцатилетия... — А приезжая с тобой сюда к типам, у которых есть стволы — доживу? — перебив Даниила, выпалил Егор. Хорошев пожал плечами. — Я не сказал, что здесь безопасно... Но ты прав, не следовало тебя с собой брать, во всё это ввязывать. — Он положил руку на отросшие волосы Егора и слегка взъерошил их. Но Игнатьев тут же наотмашь ударил друга по руке, убирая её от своей головы. Ему происходящее не нравилось. Эти люди были на уровень выше того, с чем сам Егор сталкивался. И сейчас разница в возрасте между друзьями ощутилась слишком остро, чтобы её проигнорировать. Точнее, сам Егор стал вдруг школьником, которого по-братски взяли посмотреть на жизнь взрослых дядь, на их запретный взрослый мир. Здесь были другие правила игры, и Даниил, кажется, знал об этом куда больше, чем Егор. — Я не зассал, ясно? — прорычал Игнатьев, делая шаг навстречу другу. Он всегда так себя вёл, когда агрессия переполняла всё тело. — Но одно дело во дворе с пацанами разбираться, совсем другое здесь... — Он замялся, окинув взглядом то место, где недавно все стояли, не зная, как дальше выразить мысли. Что они вообще здесь делали? Что обсуждали? Даниил не рассказывал ровным счётом ничего. Они виделись лишь три дня в неделю: спали в объятьях друг друга, смотрели телек, обсуждали книги, выходили вместе на дежурство или выезжали на рынок закупиться продуктами на неделю. Для Егора это была хорошая возможность за бесценок получить продукты, за которыми теперь была настоящая охота у остального народа. Инженер с завода теперь не мог позволить себе наполнять холодильник в прежнем объеме, так что отец давал деньги Егору и тот старался купить всего как можно больше. Но даже тогда, в один-единственный совместный поход на рынок, Даниил постоянно пропадал, уходя «на минутку» к знакомым. А чем он был занят остальные пять рабочих дней? Судя по сегодняшнему утру — не только партийными делами. Егор опустил взгляд на грязь под ногами и прикусил губу. — Дань, ты хоть сам понимаешь, во что ввязываешься? Они же не будут тебе морали читать, как ты своим пионерам. Закопают здесь, в лесу, и всё... Здесь совсем никого не было, так что можно было себе позволить немного ласки. Выдохнув дым через нос, Даниил обнял друга одной рукой за шею. Прижал к себе и, поцеловав в висок, мягко ответил: — Не переживай. Я всё понимаю. Я осознаю с кем веду дела и насколько эти люди опасны. Даже больше, чем ты себе можешь представить. Но я должен позаботиться о будущем: о тебе, себе, наших семьях. Кооператив приносит стабильный доход, но он будет жив только под «крышей» этих ребят. Либо мы с ними, либо у нас ничего нет. Ты же сам понимаешь? Егор кивнул. Много ума не требовалось, чтобы всё понять. Пять лет назад все бросились создавать кооперативы, цеховики начали выползать из тени, а теперь на плаву только те, кто платит дань рэкетирам или является сам частью этой системы. — Но почему договариваться с ними ездишь ты? Там есть и другие! Они не переживают, что ли, за ваш бизнес? — Потому что я самый ушлый. — Даниил улыбнулся, чмокнул друга в щеку и выбросил дотлевшую на ветру сигарету. — Поехали. День не резиновый, а мы ещё даже на рынке не были. Как там отец? Доел колбасу? — Дозакусил — мрачно буркнул Игнатьев, но в машину сел. Из этого глухого места хотелось убраться поскорее.

***

С того дня что-то изменилось в самом Егоре. Словно в какой-то момент переключили тумблер, отвечающий за детство. Вот он мыслит категориями подростка и с присущей им верой в сказки, а сегодня уже не ждёт никакой «хорошей жизни», понимая, что платить придётся за всё. Даже за черствый кусок хлеба на столе. Всё больше он стал вникать в дела Даниила. Всё чаще спрашивать, чем тот занимается в течение недели. Было и так ясно, что свою партийную деятельность Хорошев ведёт параллельно с бизнесом. Но Егор никак не ожидал услышать, что большую часть дня Даниил уже проводил в решении вопросов своего капитала. И если всё это время он старался конец недели оставить свободным для их с Егором встреч, то после Павлова дня его трудно было застать дома даже в субботу ночью. Он приходил и заваливался на диван — спал прямо в одежде. А уже через пару часов ему могли позвонить, и он подрывался как ошпаренный, вновь убегая. Деньги превратились в фантики. Полки с едой опустели. Купить хлеб или молоко стало трудновыполнимой задачей. Километровые очереди напоминали людям о давно минувшей войне. Страх, ранее живший лишь в сердцах людей, теперь вольным ветром гулял по городам. Не было никакой уверенности не то что в будущем — в завтрашнем дне. Казалось, всю страну засосало в какую-то беспробудную мглу, выбраться из которой уже не получится. И даже мартовский референдум, на который Игнатьев-старший и Даниил убежали с самого раннего утра, не изменил положения дел и мыслей. Егор же теперь был твердо уверен: исправить ничего у правительства не получится, и реальная власть отныне у тех самых ребят на «бэхах». Так что вскоре Даниила ждал серьезный разговор, итогом которого стало полноценное участие Игнатьева в делах кооператива. Конечно, под «полноценным участием» пока понималось только «сидеть и слушать», да выполнять мелкие поручения в духе «поди туда, принеси сюда». Однако и этого уже было достаточно, чтобы Егор после занятий в университете шёл не домой к отцу делать уроки, а мчался на «производство», с каждым днём вникая в суть вещей всё глубже. А запоминать пришлось многое, начиная от закупок материала и заканчивая продажей. Большая часть «продукции», как её гордо называли здесь, делалась местными швеями: были обычные варёнки, а был и дорогой сегмент, за который приходилось отдавать по полторы, а то и две зарплаты — настоящие Levi's, Wrangler, Lee, Montana. Как Даниилу и остальным удавалось их заполучить, Егор пока не спрашивал. Но понимал — процесс уже отлажен и работает замечательно. После трех часов дня обычно подъезжал Хорошев. Уходил на полчаса в кабинет с остальными основателями кооператива, изучал бумаги, подписывал, обсуждал дальнейшие планы. Затем забирал Егора на правах «старшего друга» и уводил на поздний обед в ближайшую столовую. Он всем рассказывал, как лично поручился Игнатьеву-старшему приглядывать за его «неразумным чадом и уму разуму обучать». Поэтому вскоре ни у кого не возникало вопросов, почему Хорошев взялся за столь плотное шефство над никому не известным парнишкой. Первое время было странно видеться в будний день. А ещё радостно, что появилась возможность быть вместе. Они оба давно осознали, что трёх дней мало, а разлука в пять — становилась с каждым месяцем всё невыносимее. Так что теперь, даже несмотря на то, что кругом сновали другие люди и хватало дел, они наслаждались компанией друг друга. На каждый выезд Даниила Егор увязывался следом, пропуская лишь те, что случались ранним утром — из-за собственных пар в университете. К концу мая он уже знал в лицо многих «влиятельных» людей города, а его статус в кооперативе немного приподнялся от мальчика на побегушках до пешего курьера, что с потеплением бегал по городу с документами по разным инстанциями и собирал подписи. А иногда раздавал «белые конверты» нужным людям в больших кабинетах, куда раньше мог попасть, только если бы с пацанами из двора разбил ночью окно. Но самое забавное, что Даниил начал платить ему зарплату. Так, получив свои первые рубли в бухгалтерии, он вышел на улицу весьма озадаченный и закурил. Хорошев вышел следом спустя несколько минут и, достав ключи из кармана, улыбнулся своей широкой и лучезарной улыбкой. Впереди были выходные, и можно было наконец отдохнуть от работы и суеты. — Чего кислый такой? Мало получил? — Да нет... — Егор выбросил недокуренную сигарету, мимолётом подумав о том, что теперь сам может покупать себе такие, и сел в машину. — Даже много, мне кажется. Батя почти столько же на заводе своём получает. А он — дипломированный спец с опытом... — Ну и чего тогда тебе не нравится? — Запорожец презрительно обдал прохожих рёвом мотора и рванул в сторону дома почти без остановок. — Сомнения закрались просто... — Егор не отрывал взгляда от дороги, словно это он вёл автомобиль и не мог отвлекаться. — Денег много получил... уж не потому ли, что хорошо сосу? — Ого! Ну, во-первых, не так уж и классно ты сосёшь. — И не сдержавшись, он рассмеялся, видя выражение лица Игнатьева. — А во-вторых, денег ты получил по заслугам, зарплату тебе коллективно одобрили, и не такая уж она и большая. Если тебе станет легче — швеи зарабатывают у нас больше. — Совсем не легче. Теперь ты уронил мою самооценку. Хорошев вновь рассмеялся и положил руку на колено друга, мягко его огладив. — Не переживай. Скоро вникнешь во все нюансы, и я тебя подтяну к себе. Будешь моим помощником. Того гляди, и у меня хоть немного свободного времени появится. — И на кой оно тебе, если занят теперь буду я? Егор уже не возмущался, когда Даниил мог его вот так потрогать. Даже более того — ему самому этого иной раз не хватало. Удивительно, как быстро меняются люди и привычки, потребности. — Ну ты же не будешь занять сутками. Так, чуть-чуть совсем. Может, тогда и у меня жить согласишься, если после работы не будет сил идти к отцу. Они возвращались к этому вопросу уже не единожды. Игнатьев отказывался переезжать к другу, находя разные причины: то дорога в универ станет дольше, то ему одному по будням слишком скучно будет. Конечно, оба понимали, что истинная причина куда прозаичнее, но по-настоящему её не обсуждали. Не были готовы объяснять всему миру, почему два парня живут вместе и не даже гуляют с девушками. — Кстати, о нём: его инфаркт хватил бы, узнай он, с кем я знаком теперь из-за тебя. — В смысле? Я тебя что, по подворотням таскаю? Все уважаемые люди... — Ага, воры в законе, смотрящие за городом, ребята, живущие по понятиям... Даниил остановил машину у подъезда и, помолчав, ответил уже тише: — Кто у власти, с тем и сотрудничаем, Егорка. Пошли уже домой. Сегодня ещё один повод для праздника есть. — Какой? — Егор проследил за действиями друга и присвистнул, когда тот достал с заднего сидения большой пакет с алкоголем и редкими закусками. — Новый закон вышел, можно теперь заграницу ездить без спецпропуска. — И когда выезжаем? — тут же пошутил Егор, но в ответ поймал слишком длинный и странный взгляд Даниила, что ничего не смог ответить, а лишь молча поднялся в квартиру.

***

Долгие разговоры с друзьями, песни под гитару, уха на костре, звездное небо — Даниил давно так не отдыхал, а Егор даже не знал, был ли у него подобный опыт вообще. Прожив всю жизнь в каменных джунглях Москвы, он выезжал «на природу» только в летнем лагере да пару раз в деревню к дедушкам и бабушкам, когда мама с сестрой были живы. Считать это за полноценный поход с палатками нельзя. Оставался лишь тот раз — прошлым летом, но один день не идёт ни в какое сравнение с двумя неделями! Признаться честно, Егору нравилось. И сам отдых, и то, как изменился Даниил. Он словно скинул все проблемы, оставил их в городе и сейчас был весел, лёгок и постоянно смеялся. Давно Егор его таким не видел. И видел ли вообще? Даже улыбка Хорошева сейчас отличалась от той, что вечно была на его губах. Какая-то... настоящая? Идущая от сердца. В какой-то момент Егор ощутил укол ревности. Причём объяснить себе эти чувства едва смог. Он не ревновал Даниила к кому-то из парней или девушек. Скорее, наоборот: с удовольствием наблюдал за тем, как друг проводит с другими время. Однако... Даниил никогда так искренне не смеялся рядом с ним. Ревность переросла в раздражение, и уже на четвертый день Игнатьев не выдержал и едва не подрался с одним из ребят. Ссора была пустяковая, но Егор взвился моментально. Подорвался с места, как напряженная пружина, подталкиваемый то ли замечанием в свой адрес, то ли очередным звонким смехом Даниила. Буквально одно мгновение, и его кулак пролетел в миллиметре от лица говорившего. От беды спас Хорошев. Он поймал Егора, как прыгающего кота, в полете между точкой А и Б. Поймал, прижал к себе что было сил и отпустил только тогда, когда пелена гнева спала с бледно-серых глаз. Всего каких-то доли секунды, но этого могло быть достаточно, чтобы испортить отдых всем. Разбираться на месте не стали. Хорошев увёл друга в лес — развеяться и наконец поговорить без лишних глаз и ушей. В лагере они могли побыть наедине только в своей палатке, но и там за тонкой тканью их укрытия был слышен любой шорох вокруг. Настоящего расслабляющего уединения не было. — И что это было? — Когда вокруг остались лишь густые кусты и высокие деревья, они остановились в метре друг от друга. Егор пожал плечами и достал сигареты. Теперь было стыдно. Осознание того, что он чуть не испортил другу отдых, давило. Да и строгий, командный голос Хорошева не располагал ни к чему хорошему. Однако тянуть бедного кота за хвост не было смысла. И Егор заговорил, выпуская дым из лёгких, стараясь быть спокойным и серьезным, но слова вылетали, словно их выплёвывали: — Меня бесит, что ты с ними смеёшься. Меня раздражает твой смех. С утра до ночи ты с ними весь такой... веселый. Расслабленный. Бесишь. Даниил слушал молча, но вскоре тоже потянулся за сигаретой, стараясь скрыть дрожь в теле, а затем и голосе. Прокашлявшись, он сделал глубокую затяжку и взял себя в руки. Трудно было не заметить нервозность Егора, но он и не подозревал, в чём кроется причина. — Значит, так, да? Ну что ж... Надо полагать, это — расставание? — Конечно, они не говорили вслух о своих отношениях, о статусе — кем они друг другу приходятся, но всё было очевидно и ясно без лишнего сотрясения воздуха. Нельзя кончать от ласк другого человека и считать его просто «другом». — Что? — Егор пристально посмотрел в глаза Даниила, сбитый с толку. Такого поворота разговора он не ожидал. На место раздражения быстро пришел неясный страх, скрутивший все внутренности. Ещё совсем недавно Егор хотел оборвать все связи с Хорошевым, а теперь от осознания этой возможности тело накрыла паника. — Если я вызываю у тебя лишь раздражение... Насильно мил не будешь, верно? Я не могу... — Договорить Даниилу не дали. Егор резко впечатал друга в ствол дерева, зажимая его шею в удушающих тисках ворота футболки, накрученной на кулаки. — Ты, блядь, это серьезно?! — зашипел он разъярённо. — Ты... Ты готов вот так вот всё закончить? Я совсем ничего не значу? Дежурная дырка рядом, что ли? Теперь ничего не понимал сам Даниил. Он даже не стал отталкивать Егора или пытаться вырваться, несмотря на то, что спиной неплохо приложился об шершавую кору и содрал кожу, когда съехала земля под ногами. — Егор, я ничего не понимаю тогда. Объясни, что произошло? Если я тебя раздражаю, как ты видишь эти отношения дальше? — Да не ты! — Игнатьев зажмурился, как от боли, и опустил голову, ослабив хватку. — Ты так смеёшься с ними. Ты со мной никогда таким не был. Почему? Почему с ними ты такой счастливый, а со мной нет? — Егор, — пазл начал складываться, Даниил обхватил лицо друга ладонями и приподнял, чтобы заглянуть в его пепельные глаза, — я люблю тебя. Неважно, как, где и с кем я смеюсь. Я люблю тебя, слышишь? Егор ответил не сразу. Переваривал сказанное, словно услышал нечто запретное, что нельзя было произносить вслух. — Ты же говорил, что не умеешь любить? — Я говорил, что не любил никогда. Не знал, что это такое. Но уже тогда, на балконе, я врал тебе. Врал себе. Я уже знал, что это за чувство. Просто не хотел спугнуть тебя. Да и себе не готов был признаться, что вот так легко влюбился в хулигана, которого знал всего ничего. Мне казалось, что такое серьезное чувство не может возникнуть внезапно — от одного взгляда в твои манящие серебром глаза. Но всё, что я хотел и делал после, было продиктовано одним желанием — заполучить тебя. Не твоё тело, а всего тебя: душу, сердце, глаза. Чтобы эти глаза смотрели только на меня. Чтобы светились счастьем и отливали серебром, а не тяжелым свинцом. — Тогда почему сам не светишься счастьем? Почему сейчас ты такой веселый? Со мной ты таким не бываешь. — Не знаю, — честно ответил Даниил и выпрямился, как только руки Егора отпустили футболку. Спина неприятно жгла. — Здесь я чувствую себя иначе. Словно я совсем другой человек. Нет отца с назиданиями, нет партии с отчетами, нет кооператива и ребят с пистолетами, что вечно что-то требуют. Но здесь есть ты. Рядом. Я могу расслабиться. Если бы ты был сейчас в городе, разве мог бы я себе позволить смеяться? Веселиться, пока ты там? Я думаю о тебе каждый день. И только когда закрываю дверь квартиры, зная, что ты уже внутри — расслабляюсь. Я люблю тебя, Егор. Слышишь? Люблю. Хочешь, сейчас же пойду и скажу это всем? Хочешь?! Игнатьев вновь схватил друга за футболку, но только для того, чтобы удержать на месте и прижать к себе. — Не дури. — Голос стал серьезным, а лицо уткнулось в чужую грудь, — Там твои партийные коллеги с говном тебя сожрут сразу. Я слышал, с каким презрением они обсуждали того парня с твоего дня рождения. Там даже слухи не подтверждённые, что он гей. А его уже... — Славку, что ли? — Даниил обнял Егора и коснулся губами макушки. — Ну там и без слухов всё ясно. Он не скрывался никогда. — Вы с ним были... того? — Бывало по юности, баловались... — Больше его не приглашай, — пробурчал недовольно Егор и в ответ получил мягкий смешок: — Не знал, что ты такой ревнивец. — Теперь знаешь. Я делить тебя не с кем не собираюсь... Тем более после такого признания. — А ты сам... — Даниил хотел спросить об ответных чувствах, но запнулся. Страх услышать «нет» оказался сильнее. — Ты сам бы тоже повеселился, пока мы тут. Разрешаю даже девчонок потискать. Машка вокруг тебя уже второй день вьётся... — Может, мне ещё трахнуть её? — снова послышались нотки раздражения в голосе Егора, но Даниил их проигнорировал, миролюбиво заявив: — Трахни. Я не собственник. — Тогда лучше трахну твоего Славку. — Егор поднял взгляд вверх и коварно улыбнулся. — Пусть будет сверху. Моим первым. Слова возымели эффект, и хоть улыбка с лица Хорошева не исчезла, но глаза опасно сузились, а рука сжала волосы Егора в кулак у основания, заставив откинуть голову сильнее назад. — Убью. Обоих. И даже от тел смогу избавиться. Отвечать Егор не стал — своего он добился. А получив в тот же миг требовательный поцелуй, и вовсе успокоился. Нервозность и раздражение ушли. Зато появилась знакомая тяжесть внизу живота. В лагерь они вернулись с наступлением темноты — счастливые, довольные, с травой в волосах и на одежде. Попросили аптечку, чтобы обработать царапины на спине Даниила, и скрылись в палатке. К счастью, многие подумали, что парни подрались, решили всё кулаками. А потому с лишними расспросами к ним не лезли. На следующий день Егор сам нашел парня, с которым чуть не подрался, и извинился. Инцидент быстро замяли, и даже не осталось ощущений недосказанности или неловкости. Дни потекли дальше своим чередом, и отдых удался на славу. В какой-то момент с души спал грязный отпечаток города, и стало казаться, что жизнь наладится. Ведь всё было не так уж и плохо, верно? Егор вновь сдал сессию без сучка и задоринки, несмотря на то, что большую часть весны уже работал, уделяя меньше времени подготовке. Собственные деньги приятно тянули карман и было не стыдно перед отцом. Он не воровал, не участвовал в драках. Он заработал! Большую часть, конечно, отдавал отцу: за квартиру заплатить, продуктами запастись, одеждой. Правда, ирония заключалась в том, что купить что-то на эти деньги становилось всё сложнее. Но главное, что сын теперь помогал отцу на равных. Даниил всё больше втягивался в бизнес, и мечта купить мерседес становилась реальнее день ото дня. Он укреплял авторитет среди коллег партийцев, готовился идти на повышение должности. И в городе становился не последним человеком. С ним начинали считаться. Его замечали. Он стал обретать желанную независимость от влияния отца. Выходить из его тени. А главное, они по-прежнему были друг у друга. Порочная, запретная связь придавала сил. Поддерживала и помогала пережить любую встряску. Любовь сквозила в каждом движении, слове, действии. Хотелось двигаться дальше, сворачивать горы и улучшать жизнь родных. И они могли это сделать. Да, мир вокруг рассыпался, как старая штукатурка. Но на месте старого всегда возникает новое. Нужно лишь пережить бурю, а затем ринуться в бой с новыми силами. Именно такие мысли сквозили в их разговоре, когда машина вернулась обратно в город. Но от них не осталось и следа, стоило услышать последние новости: в Москве снова беспорядки, ввели танки и разрушили полгорода, правительства нет, и что будет дальше — неизвестно.