Хочу быть твоим рабом...

Воздух в бальном зале Малфой-мэнора был густым, тяжелым и ледяным, словно вымороженным дыханием демона. Он пропитался страхом, злобой и сладковатым, приторным запахом абсолютной власти. Гигантские окна, некогда пропускавшие солнечный свет, теперь были затянуты траурными бархатными шторами с вышитыми серебряными змеями, а из камина, где весело потрескивали поленья, доносилось негромкое, мерзкое шипение — там извивалось в зеленом пламени гигантское огненное чудище, отбрасывающее на стены пляшущие тени. В центре зала, на троне, выточенном из черного нефрита и костей, восседал он. Тот-Кого-Нельзя-Называть. Его змеиное лицо было бесстрастным, а длинные, костлявые пальцы с алебастрово-белой кожей медленно барабанили по подлокотнику. Алые, узкие щели зрачков медленно скользили по рядам его преданных слуг, застывших в почтительных позах. Пожиратели Смерти в черных мантиях и серебряных масках, отодвинутых на лбы или зажатых в руках, стояли, затаив дыхание, ожидая своей доли благодарности и трофеев. Победа была полной, но праздновать её следовало с должным трепетом перед своим Повелителем. И вот очередь дошла до него — Антонина Долохова. Он вышел вперед, его мантия скользнула по отполированному до зеркального блеска полу. Лицо Карателя, исковерканное годами в Азкабане, покрытое паутиной морщин и шрамов, было обращено к Тёмному Лорду. И он изрёк свою неслыханную просьбу. Его мантия скользнула по отполированному полу. Маг склонился в почтительном поклоне, но его пронзительный взгляд был тверд. — Говори, мой верный Антонин! — прошипел Волан-де-Морт. — Чего желаешь в награду за твою усердную службу? Долохов выпрямился. Голос мужчины был ровным. — Милорд, я прошу позволения забрать себе пленника. Гарри Поттера! Тишина стала абсолютной. Воздух затрепетал и сгустился, задрожала люстра под потолком. Красные глаза Волан-де-Морта вспыхнули алым пламенем, в них заплясали черные молнии бешенства. — Что? — его голос был тише шепота, но от этого в тысячу раз страшнее. Он медленно поднялся с трона, и теперь высокая худая фигура казалась еще выше. — Ты осмелился... Поттер... МОЯ добыча! Мое право уничтожить этого мальчишку, и оно принадлежит лишь мне! Ты хочешь оспорить волю твоего Повелителя? Казалось, еще мгновение, и вспышка зеленого света испепелит дерзкого Карателя, но Долохов не отступил. Маг снова склонил голову, но совсем не в страхе, а как бы готовясь к парированию. — Ни единой мыслью, Милорд, — голос оставался спокойным, почти льстивым. — Ваше право — абсолютно. Ваша сила несомненна. Но позвольте мне, как вашему верному слуге, указать на одну... незначительную деталь. Волан-де-Морт замер, его безгубый рот искривился. Любопытство на мгновение пересилило гнев. — Говори! И твои слова должны быть безупречны, иначе ты разделишь его участь! — Милорд, — Долохов поднял взгляд, и в его глазах вспыхнули адские огоньки, — неужели Вы, величайший маг всех времен и народов, снизойдете до того, чтобы лично нанести последний удар этому... этому мальчишке? Победитель, повергший титанов, и... беззащитный юнец в цепях. Представьте, что напишут в «Ежедневном пророке» на следующее утро? «Великий Тёмный Лорд собственноручно казнил связанного подростка». Добавит ли это Вам славы, почёта и уважения в глазах тех, кто только начинает склонять голову перед Вашей властью? Или они увидят не триумф, а нечто иное? Несоразмерность, почти что слабость. Он сделал паузу, позволив яду своих слов просочиться в сознание Повелителя. Волан-де-Морт не шевелился, но пламя в его глазах потускнело, уступив место холодной, расчетливой мысли. Гордыня, его главный двигатель и главная уязвимость была задета. — Он не достоин моего гнева, — наконец, изрёк Тёмный Лорд. — Лишь презрения. — Именно так, Милорд. — немедленно подхватил Долохов. — Жалкий мальчишка недостоин и капли вашего внимания! — Но тогда, мой верный Антонин, — Волан-де-Морт снова уставился на него, пронзая взглядом, — зачем он тебе? Долохов выпрямился во весь рост, и на его изуродованном лице расплылась медленная, зловещая ухмылка. — Милорд, Вы, познавший все тайны магии и бессмертия, лучше кого бы то ни было знаете, что есть вещи страшнее смерти. Гораздо страшнее. Унижение, рабство, полное подавление воли. Поттер — идеальный объект. Он горд, своенравен и считал себя избранным! Ломать его день за днем, час за часом, стирая его личность в пыль, превращая в послушное, трепещущее ничтожество... — в глазах Долохова вспыхнул настоящий, ненасытный огонь. — Разве это не истинное наслаждение? Не высшая форма возмездия? Смерть станет для него милосердием. Я же предлагаю ему ад при жизни. Безгубый рот Волан-де-Морта растянулся в некоем подобии улыбки, жуткой и безжизненной. Он оценил ход мыслей своего слуги, это было изощренно. Это соответствовало его собственным, самым тёмным инстинктам. — Ты снова прав, мой верный Антонин, — произнес он, и в его голосе прозвучала почти что ласка. — Твоя просьба демонстрирует мудрость и преданность. Забирай мальчишку! Делай с ним что хочешь, в своё удовольствие. Отныне Гарри Поттер лишь твоя игрушка. Мне он больше не интересен! Долохов склонился в последнем глубоком поклоне, скрывая удовлетворенную улыбку. Он выиграл эту дуэль, заполучил то, что хотел. Дурной пример и впрямь оказался заразителен. Беллатриса, с блеском безумия в глазах, выпросила себе Рона Уизли в качестве «нового эльфа». А когда зашла речь о грязнокровке Грейнджер, между Малфоями-старшим и младшим едва не вспыхнул постыдный конфликт, который Тёмный Лорд разрешил с ледяным презрением, отдав девчонку Драко. Люциус же застыл в своей гордыне, словно идол, изваянный изо льда и ярости. Собрание подошло к концу. Антонин, не теряя времени, направился в подземелье.

***

Сырость, запах плесени, мочи и крови, вот чем дышалось в каменном мешке под Малфой-мэнором. Единственный источник света — тусклый магический факел в железном бра отбрасывал дрожащие тени на стены, испещренные царапинами и ржавыми пятнами. Гарри Поттер, прикованный к стене холодными цепями, сжимающими запястья до боли, съёжился, услышав шаги. Они были твердыми, мерными, не сулящими ничего хорошего. Когда в проеме железной двери возникла высокая фигура в черной мантии, сердце Гарри упало и замерло. Это был не стражник, приносящий скудную похлебку, а один из главных кошмаров зеленоглазого. Антонин Долохов вошел в камеру, его взгляд сразу нашел Гарри. Юноша попытался отодвинуться, прижать спину к холодному камню, но цепи не позволили. Он видел лицо своего палача, искаженное шрамами и памятью о пытках. Видел тонкие, жестокие губы, изогнутые в ухмылке, и видел ту самую палочку, длинную, темную из мертвого дерева, с рукоятью, увенчанной миниатюрным, отполированным до блеска черепом. Долохов не сказал ни слова, лишь медленно подошел вплотную, и Гарри почувствовал исходящий от него холод. Их взгляды встретились. Гарри видел в этих серо-голубых глазах пламя наслаждения от чужой боли и унижения. — Нет... — прошептал Гарри в страхе, и его голос сорвался. — Отойди от меня!! Долохов лишь усмехнулся, оскалив зубы. Легким движением палочки он щелкнул замки на наручниках и цепи с грохотом упали на пол. Прежде чем Гарри успел сделать хоть движение, хоть попытаться ударить, хоть крикнуть, Долохов плавно взмахнул палочкой. Не было ни звука, ни вспышки света, но сознание Гарри вдруг стало тяжелым, ватным. Стены поплыли, свет факела расплылся в мутное пятно, тело обмякло. Последнее, что почувствовал Поттер, прежде чем погрузиться во тьму, это железная хватка рук Долохова, которые взвалили его безвольное тело на плечо, как мешок с тряпьем. Затем знакомое, давящее со всех сторон ощущение телепортации, и всё исчезло.

***

Сознание возвращалось медленно. Гарри ожидал почувствовать ломоту в костях от жесткого каменного пола, запах сырости, холод цепей. Но вместо этого его тело утопало в чем-то мягком. Юноша лежал на спине, тяжелые веки с трудом поднялись. Темнота. Но не подземельная, а мягкая, бархатистая. Через плотную ткань на окнах едва пробивался лунный свет, выхватывая из мрака очертания комнаты. Гарри лежал не на соломенной циновке, а на широкой кровати с высоким изголовьем из темного дерева. Матрас был упругим, одеяло лёгким, из чистой шерсти, а под головой пуховая подушка. Гарри медленно сел, сердце бешено колотилось в груди, глаза привыкали к полумраку. Стены комнаты были обшиты темным дубом, на одной из них висел портрет, а на нем, кажется, изображен сам Долохов, но в более молодые годы, с еще неискаженным жестокостью лицом. Казалось, что его пронзительные глаза с полотна внимательно следили за Гарри. В углу стоял массивный письменный стол, заваленный свитками пергамента и странными, отливающими металлом артефактами. На полках в строгом порядке стояли книги в кожаных переплетах с потертыми корешками. Ни решеток на окнах, ни следов крови на стенах, ни орудий пыток. Но почему-то эта обстановка была в тысячу раз страшнее сырого подземелья. Здесь чувствовалась система, расчет, тут не ломали тело, а собирались сломать душу. Поттер сглотнул комок в горле, сжимая край одеяла непослушными пальцами. Он был один, в самом логове зверя, и самое ужасное только начиналось.

***

Осознание пришло к Антонину внезапно. Служба Лорду научила его одному незыблемому закону: сила — единственная валюта этого мира. И он видел эту силу в Гарри Поттере. Не ту грубую мощь, что сокрушает стены, а нечто более редкое и ценное несгибаемую волю. Пока мальчик был врагом, символом сопротивления, это желание выражалось в жажде его сломить, растоптать, уничтожить. Но с победой Волан-де-Морта всё перевернулось. Враг был повержен, а символ осквернён. На месте ненависти и ярости в душе Долохова проросло чудовищное и порочное поклонение. Он, Каратель, чьё имя наводило ужас, чья плоть была искалечена пытками и темной магией, вдруг осознал, что хочет не мучить этого юношу, а служить ему. Лечь у его ног, целовать ступни, видеть в зеленых, полных ненависти глазах не страх, а снисхождение. Его личность и воля давно были отданы другому господину, и это рабство стало его сутью. Теперь эта исковерканная суть требовала нового хозяина. И маг нашел господина в лице побежденного врага. Гарри даже в цепях оставался тем, кем Долохов никогда не был и не будет — свободным. Его гордыня, его непокорность были для Антонина подобны редкому, дикому вину, от которого можно опьянеть до безумия. Именно это безумие и заставило его пойти на смертельный риск, одурачив самого Волан-де-Морта. Слова о рабстве и унижении, которые он так убедительно бросил к ногам Повелителя, были о нем самом. Он, Долохов, желал быть рабом. Униженным, растоптанным, но обладающим. Ибо какое высшее наслаждение для раба, чем обладать своим богом? Не причинять ему боль, а доставлять неслыханное удовольствие? Чувствовать, как это сильное, гибкое тело, эта горячая плоть, которую он так жаждал, дрожит не от агонии, а от экстаза, который ОН, Антонин, ему дарует? Это была извращеннейшая форма поклонения, сплетенная с похотью, где роли хозяина и слуги менялись местами в сладостном, адском танце. Стоя за дверью комнаты, где проснулся Гарри, Антонин почти физически ощущал смятение мальчика. Его собственная грудь сжималась от немого восторга и страха. Как открыться? Как сказать, что его палач мечтает о приказах пленника? Он, привыкший к крикам и мольбам, не находил слов для этого признания, и потому выбрал пергамент и чернила. Слова стихов, корявые и неумелые, вышли из самого нутра, из той темноты, где смешались боль, обожествление и животная страсть. *** Гарри сидел на кровати, пытаясь осмыслить свое положение. Страх медленно отступал, уступая место настороженному недоумению. Эта комната была тюрьмой или нет? Его взгляд скользнул по мрачному убранству, по книгам, по портрету молодого Долохова с еще не ожесточенным взглядом, и остановился на небольшом дубовом столике у кровати. На нем лежал свернутый лист пергамента. Сердце екнуло. Приказ? Список правил? Юноша с опаской потянулся и развернул его. Почерк был неровным, угловатым, буквы будто выцарапаны с усилием, некоторые кляксы застыли темными слезами. Я не любим, но одержим тобой, Наполнен разум чёрной, адской болью, Но даже эту нашу нелюбовь Приму, как дар, склонясь перед тобою, Мой юный Бог... Слуга презренный твой, Растоптанный жестокою судьбою, К ногам твоим склонился, чуть живой, Пусть не любим, но одержим тобою. Гарри перечитал строки еще и еще раз. Смысл доходил до него медленно, будто пробиваясь сквозь толщу льда. «Мой юный Бог»… «Слуга презренный твой»… «Одержим тобою»… В этих строчках сквозила слишком трепетная, слишком жуткая искренность. Он поднял глаза и встретился взглядом с портретом на стене. В этот момент дверь бесшумно отворилась. В проеме стоял Антонин Долохов. Без мантии, в простых черных одеждах, облегающих его жилистую фигуру. На его изуродованном шрамами лице не было привычной жестокой ухмылки. Оно было напряженным и почти робким. Его глаза, те самые, в которых плясали адские огоньки, теперь горели иным пламенем — пламенем фанатичной преданности и нездорового, всепоглощающего вожделения. Взгляд мужчины упал на пергамент в руках Гарри, и по его лицу пробежала судорога стыда и надежды. — Ты… прочитал..— голос, обычно твердый и насмешливый, был хриплым и прерывистым. Гарри не мог вымолвить ни слова, сжимая пергамент в руке, чувствовал какое-то необъяснимое чувство. Весь его мир, построенный на четком разделении врагов и друзей, на ненависти и борьбе, рушился, заменяясь чем-то невообразимо чудовищным и сложным. Этот человек, его палач, смотрел на него не как на пленника, а как на божество. И в этом взгляде была не просто страсть, а мольба раба о внимании своего господина. И Гарри, со странным, запретным трепетом в крови, начал осознавать свою новую, ужасающую роль. Он был не жертвой в этой комнате, а плененным богом в святилище своего безумного жреца. Гарри. До. Чертовы Пожиратели!! Добро не всегда побеждает зло, даже в сказочном мире. Теперь он, Поттер и его друзья стали рабами этих убийц! Гарри предполагал, что теперь Уизли, его и Гермиону ждет незавидная участь. Прикованный к стене цепями, он готов был завыть, словно молодой волк, попавший в капкан. Волки умирают гордо, а сможет ли так Поттер? Гарри дернул закованными в цепях запястьями. Больно и бесполезно. Что же будет с ним и с друзьями?! Железная дверь скрипуче открылась, и Гарри с ужасом увидел вовсе не стражника, а...Долохов?! Он вжался в стену и задрожал, ожидая чего угодно от сумасшедшего русского мага, но тот ничего не делал, лишь издевательски улыбался тонкими губами, сверкнув глазами. Что было в этих глазах? Безумие? Жажда убийства? Мужчина подошёл к нему вплотную, и Гарри ощутил запах чего-то металлического и ещё дорогого алкоголя. Гарри непроизвольно втянул в себя этот запах. Виски..Как приятно пахнет.. Чем-то мужским, доминантным.. — Нет... — прошептал Гарри, но его голос сорвался. — Отойди от меня!! Но Долохов лишь ощерил рот в подобии улыбки и щёлкнул наручниками, которые сковывали руки зеленоглазого юноши. А дальше маг взмахнул палочкой, и сознание Гарри помутнело, он почувствовал лишь как его подхватили сильные руки, и ещё этот запах.. Гарри разлепил глаза, пошевелив руками. Не скованы, значит, он свободен. Поттер поморщился от болезненных вспышек в голове и всё вспомнил. Долохов... Поттер лежал на роскошной кровати, ему не было холодно, как ещё совсем недавно, напротив, телу стало приятно от тепла. Гарри приподнялся и настороженно оглянулся. Комната, обычная с мебелью и портретом молодого Долохова на стене. Он в самом логове зверя и бежать бесполезно. Юноша нервно сглотнул. Возле кровати на столике лежал свернутый пергамент и Гарри посмотрев ещё раз на портрет мужчины, с любопытством потянулся к свитку. Подхватив свиток, он развернул его, быстро пробегая глазами по строчкам стиха. Я не любим, но одержим тобой, Наполнен разум чёрной, адской болью, Но даже эту нашу нелюбовь Приму, как дар, склонясь перед тобою, Мой юный Бог... Слуга презренный твой, Растоптанный жестокою судьбою, К ногам твоим склонился, чуть живой, Пусть не любим, но одержим тобою. Поттер замер, недоуменно хлопнув длинными ресницами. Что это? Как будто стихи посвящены предмету обожания?! И эти строчки:"Юный бог", "Презренный раб!" Как будто мужчина признаётся в самом сокровенном! Юноша ещё раз посмотрел на портрет, и ему показалось, что в глазах мага он видит слепое обожание. В этот момент, дверь в комнату открылась, и Гарри, сжав пергамент в руках, со страхом уставившись на возникшего на пороге Долохова. В глазах того не было злобы или жестокости, наоборот, Гарри заметил в них робкую надежду и какое-то непонятное раболепие. Лицо в шрамах отчего-то теперь не отталкивало юношу, и он не понимал возникшего где-то внизу живота томительного непонятного чувства. — Ты..прочитал? – послышался уже не насмешливый, а тихий голос мужчины, и Гарри всё понял. Это он – юный бог, это ему хотят поклоняться, и это на него смотрят с таким обожанием, что внутри от неверия происходящего всё сворачивается жгутом. Это все для него!