Мир, увиденный сквозь стекло.

Тревис сидел за своим идеально чистым столом, сжимая в руке ручку так, что костяшки побелели. Перед ним лежал черновик статьи — разгромный материал об одном из учителей, который, по слухам, когда-то был пойман в плагиате. Тревис копался в его прошлом с упоением хищника, чувствуя знакомое, горькое удовлетворение. В этом хаосе чужих неудач ему было легче дышать. В дверь постучали. Тревис не ответил. Дверь всё равно тихо открылась. На пороге стоял Эрик, его отчим. В руках он держал две кружки с дымящимся какао и тарелку с печеньем. — Не помешаю? — его голос был спокойным, без давления. Тревис молча пожал плечами, не отрывая взгляда от текста. Эрик вошёл, поставил одну кружку ему на стол и сел на краешек кровати, с своей кружкой в руках. Он не пытался заговорить. Он просто сидел, изредка отпивая маленькими глотками, его взгляд блуждал по стенам комнаты. Тишина висела тяжёлым, неудобным одеялом. Тревис чувствовал, как каждое его движение становится громким, неестественным. Он ненавидел эти попытки «сближения». Они казались ему фальшивыми, обязательной программой, которую Эрик отбывал из чувства долга перед его матерью. — Хорошая погода сегодня была, — наконец, осторожно начал мужчина. — Солнечно. — Отличная, — буркнул Тревис, не поднимая головы. — Прям грела душу. В его голосе была такая концентрированная язвительность, что Эрик вздохнул. Он поставил кружку на тумбочку. — Слушай, Тревис... — он начал и тут же замолчал, понимая, что все заготовленные фразы («мы одна семья», «я хочу тебе помочь») разобьются о ледяную стену. Он помолчал, глядя на свои рабочие, грубые руки. — Я не пытаюсь заменить твоего отца. Я даже не пытаюсь быть тебе отцом. Это заставило Тревиса на секунду оторваться от текста. — Я просто... хочу, чтобы ты знал, — Эрик говорил медленно, подбирая слова. — Что эта дверь всегда открыта. Не для нотаций. Не для того, чтобы что-то от тебя требовать. Если захочешь поговорить. Или просто посидеть в тишине. Или... я не знаю, если нужно будет помочь с чем-то тяжёлым. Физически. Он имел в виду не ремонт. Они оба это понимали. — Мне никто не нужен, — сквозь зубы процедил Тревис, снова утыкаясь в бумаги. — Я сам отлично справляюсь. — Я знаю, — тихо сказал Эрик. — Ты сильный. Слишком сильный для своего возраста. — Он встал. — Какао остынет. Печенье... твоя мама пекла. Он направился к выходу, но на пороге остановился. — Я тоже вырос не в самой... спокойной обстановке, — вдруг сказал он так тихо, что Тревис едва расслышал. — Не с отцом, с которым хочется пойти на рыбалку. Так что я... я может быть, понимаю, как это — носить в себе что-то, о чём не хочется говорить. И я не буду лезть. Но я рядом. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тревис сидел неподвижно ещё несколько минут, глядя в пустоту. Потом его взгляд упал на кружку с какао. Пар уже не шёл. Он потянулся, взял её и сделал глоток. На вкус оно было сладким и обычным. Ничего особенного. Но в его груди, под толстым слоем льда и гнева, что-то дрогнуло. Небольшая, почти незаметная трещина. Не потому, что Эрик был особенный. А потому, что он был постоянный. Он не кричал. Не бил. Не требовал любви. Он просто был. И в своей простой, неуклюжей попытке достучаться, он сказал то, чего Тревис никогда не слышал от родного отца: «Ты сильный». И «Я понимаю». Тревис отпил ещё глоток остывающего какао, смахнул несуществующую пылинку со стола и снова уткнулся в свою статью. Но ядовитое удовольствие от чужих неудач куда-то ушло. Осталась только знакомая пустота. И тихий, навязчивый вопрос: а что, если... просто один раз... попробовать не справляться в одиночку?

***

Тревис отложил ручку и откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение медленно отступает, оставляя после себя привычную, почти успокаивающую атмосферу. Статья была готова. Ещё один гвоздь в гроб чьей-то репутации. Он потянулся за кружкой с давно остывшим какао, и его мысли невольно свернули на Майкла и Джона. «Идиоты», — первая, рефлекторная мысль, отточенная и острая, как бритва. Майкл со своей тупой, грубой силой, с его потребностью всё ломать, доминировать и манипулировать над другими. Джон — его жалкая, дрожащая тень. Они раздражали его. Вызывали почти физическое отвращение своей примитивностью. Майкл был как его отец — только моложе, глупее и пока ещё не опустившийся до самого дна, но уже уверенно к нему движущийся. Но затем, холодный, аналитический ум Тревиса, всегда работавший на опережение, выдал следующий слой. Быть с ними — это полезно. Майкл — идеальный громоотвод. Его агрессия, его скандалы привлекали всё внимание учителей и других учеников. Пока Майкл ломал что-то (или кого-то), Тревис мог спокойно вести свои тихие, ядовитые расследования, оставаясь в тени. Он был «тем, кто тусуется с Майклом», а не потенциальной угрозой. В их уродливом маленьком трио он занимал стабильное, комфортное положение. Он был мозгом. Стратегом. Майкл — кулаком. А Джон... Джон был тем, на ком они оба оттачивали своё превосходство. В этом хаосе был чёткий порядок, который Тревис понимал и которым умело управлял. Наблюдая за Майклом, Тревис снова и снова убеждался в своей правоте. Мир — это джунгли. Сильные пожирают слабых. Майкл был живым, дышащим доказательством этой теории. А Джон был доказательством обратного — что происходит с теми, кто позволяет себя сломать. Они были его живым учебным пособием по ненависти. И был ещё один, самый тёмный и циничный пункт. Быть с ними — это приятно. Не в смысле дружеской теплоты, а в смысле... облегчения. Когда он смотрел, как Майкл изводит Джона, как тот съёживается и молча сносит унижения, в груди Тревиса шевелилось что-то тёмное и знакомое. Это была не радость. Это было... понимание. И странное, извращённое чувство контроля. С его отцом он был в роли Джона. Беспомощным, униженным, пахнущим страхом. Теперь, находясь рядом с Майклом, он был по другую сторону баррикады. Он был не жертвой, а наблюдателем, а иногда и соучастником. Это давало ему иллюзию власти над той болью, что жила внутри него. Как будто, участвуя в чужом унижении, он мог хоть как-то контролировать своё собственное. Он не любил Майкла. Он презирал его. Но он был ему нужен. Как алкоголику нужна бутылка — чтобы заглушить внутреннюю боль, даже понимая, что яд лишь копит новые проблемы. Тревис допил холодное какао и с силой поставил кружку на стол. Нет. Он ни в ком не нуждался. Майкл и Джон были просто инструментами. Удобными, предсказуемыми, временными. Как только они перестанут быть полезны, он от них избавится. Так же хладнокровно, как выкидывает черновик очередной разгромной статьи. Он погасил свет и лёг в кровать, уставившись в потолок. Но прежде чем сон сморил его, последней мыслью было не лицо его отца. А лицо Эдварда Пейджа. Того, у кого хватило наглости найти себе защитника. Того, кто отказался играть по правилам джунглей. И эта мысль жгла его изнутри сильнее любой ненависти к Майклу.