Мир, увиденный сквозь стекло.

Дом Астера не был ни золотой клеткой, как у Эдди, ни полем боя, как у Майкла и Джона. Он был... пустым местом. Физически он был заполнен вещами — мебелью, бытовой техникой, даже какими-то безделушками, — но душу в этом пространстве давно вынесли. Утро. Астер просыпался не от будильника, а от грохота входной двери — его мать, Амелия, уходила на работу к шести утра. Он лежал и слушал, как в доме окончательно воцаряется тишина. Не комфортная, как у Эдварда с Клаусом, а гулкая, мёртвая. Он шёл на кухню, где на столе его ждала записка от матери и деньги на обед. Никаких завтраков «с пылу, с жару», никаких «доброе утро, сынок». Просто функциональная передача ресурсов. После школы он возвращался в эту пустоту. Иногда он включал музыку на полную громкость, пытаясь заглушить тишину. Звук гитары и барабанов отражался от стен, но не наполнял дом жизнью, а лишь подчёркивал его пустоту. Он мог часами валяться на диване, переписываясь с Эдди, откладывая домашнее задание на потом. Прокрастинация была его способом сопротивления — если ничего не делать, то и время в этом пустом месте будто бы не двигалось. Амелия возвращалась усталая, часто поздно. Их ужин проходил в почти полном молчании, прерываемом лишь дежурными фразами: —Как дела в школе? —Нормально. —Деньги на обед хватило? —Да. Они были не матерью и сыном, а двумя соседями по коммунальной квартире, случайно оказавшимися на одной кухне. Иногда Амелия пыталась завести разговор о его будущем, но это звучало неуклюже и вызывало у Астера лишь раздражение. Она была слишком поглощена своей усталостью и обидами на ушедшего мужа, чтобы по-настоящему видеть сына. И в этой рутине пустоты жила одна, самая важная и самая болезненная часть его жизни — надежда, что отец вернётся. Она проявлялась в мелочах. Астер до сих пор не выбросил старую чайную заварку в жестяной банке, которую любил его отец. Она стояла на полке в гараже, как реликвия. Иногда, услышав на улице звук автомобильной сигнализации, похожий на отцовскую, он невольно вздрагивал и подбегал к окну. Он помнил его номер телефона наизусть, хотя тот был отключен. Иногда, в самые трудные дни, он набирал его и слушал гудки «абонент временно недоступен», представляя, что однажды кто-то всё-таки снимет трубку. В своих фантазиях о будущем, когда его группа станет знаменитой, он всегда представлял один и тот же момент: он на сцене, а в толпе он видит лицо отца. Гордое. И тогда все годы боли и одиночества будто бы обретали смысл — он доказал ему, что он чего-то стоит. Эта надежда была одновременно и якорем, и раной. Она не давала ему окончательно разочароваться в мире, но и не позволяла двигаться вперёд, заставляя постоянно оглядываться назад, в то счастливое прошлое, когда его папа был его героем, а не человеком, который с лёгкостью их бросил. Поэтому его громкое поведение, его выходки, его роль клоуна — всё это был не только щит. Это был и крик. Крик в пустоту: «Пап, посмотри на меня! Я здесь! Я всё ещё жду! » Бунт Астера не был громким и яростным, как у других. Он был тихим, почти метафизическим саботажем всей этой системы под названием «нормальная жизнь», которая рухнула в тот день, когда ушёл отец. Он бунтовал не против матери — он бунтовал против её смирения, против того, как легко она позволила их жизни превратиться в эту пустую, функциональную скорлупу. Его комната была крепостью,и единственным способом защитить её от наступающей стерильности всего дома был творческий хаос. Грязная одежда на полу, разбросанные палочки от барабанов, смятые фантики, стопки дисков. Он не убирался не из лени. Это был его способ сказать: «Жизнь здесь всё ещё есть. Она может быть грязной и неудобной, но она есть. В отличие от той идеальной, мёртвой чистоты в гостиной». Он знал,что матери не нравится громкая музыка. Особенно его тяжёлые, бессмысленные, на её взгляд, барабанные дроби. Поэтому он играл. Играл до тех пор, пока стены не начинали вибрировать. Он не делал это, чтобы позлить её. Он делал это, чтобы заполнить пространство. Чтобы звук гитар и рёв усилителя вытеснили ту звенящую тишину, что осталась после ухода отца. Он пытался звуком вернуть в дом ту энергию, что когда-то в нём была. Самым главным его протестом были побеги. К Эдварду. На крышу. В домик на дереве. В свой гараж. Каждый раз, перелазя через подоконник или уходя в ночь, он говорил без слов: «Ты не можешь дать мне то, что мне нужно. Ты не можешь вернуть его. Значит, я найду это сам. Найду там, снаружи». И за всем этим стояла не ненависть к матери. Астер видел, как она устала. Видел её седеющие виски и грустные глаза. И он любил её. Но эта любовь была перемешана с обидой и тоской. Он скучал по отцу с физической болью. По его смеху, по запаху бензина и дерева от его рук, по тому, как тот ставил его маленькие ладони на руль и позволял «рулить». Он скучал по тому чувству полной, безоговорочной защищённости, которое исчезло вместе с ним. И его бунт был криком этой боли. Криком, который никто не слышал. Потому что его мать, чтобы выжить, была вынуждена надеть шторы и делать вид, что всё в порядке. А Астер не мог. Он носил свою боль как знамя, и его громкое поведение, его саботаж и его побеги были единственным способом сказать миру и самому себе: «Со мной не всё в порядке. Мне больно. И я не собираюсь с этим мириться». Вечер. Кухня. В воздухе витал сладковатый запах дорогого мужского парфюма, который резал обоняние после привычных запахов простой еды и бытовой химии. За столом сидела Амелия — мать Астера — с неестественно оживлённым лицом и её новый «друг», Бен. Мужчина в дорогой рубашке, с ухоженными руками и самодовольной улыбкой. Он вёл себя как хозяин, разливая вино и разговаривая бархатным голосом о «перспективах рынка недвижимости». Астер вошёл, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этого зрелища. Он сел напротив, развалившись на стуле, и уставился на мужчину взглядом, в котором читалась открытая враждебность. — Астер, дорогой, — заговорила Амелия, её голос звучал натянуто-сладко. — Бен сегодня рассказывал о новом гольф-клубе. Может, тебе тоже интересно? Бен снисходительно улыбнулся. —Да, молодёжь сейчас должна стремиться к правильному досугу. Развивать себя. А то, что ты там на гитаре бренчишь, это, конечно, мило, но... неперспективно. Астер медленно перевёл взгляд с матери на Бена. Внутри всё закипало. «Мило. Неперспективно». Этот человек, который появился в их жизни пять минут назад, уже позволял себе оценивать его жизнь. — А ты много знаешь о перспективах? — голос Астера прозвучал нарочито лениво, но в нём слышалась сталь. — Кроме перспектив снять квартиру получше и найти женщину с невысокими запросами? Амелия ахнула. —Астер! Лицо Бена на мгновение исказилось, но он быстро взял себя в руки, сделав глоток вина. —Я вижу, у тебя проблемы с уважением к старшим. Твоему отцу, наверное, не хватило времени тебя воспитать. Тишина повисла густая, как смоль. Астер почувствовал, как его сердце колотится о рёбра. Он видел, как мать побледнела, как её пальцы сжали край стола. Он понимал, что перешёл черту. Он понимал, что так нельзя. Но он не мог остановиться. Боль и ярость были сильнее. — У меня отец есть, — холодно парировал Астер. — А вот у тебя, я смотрю, проблемы с пониманием слова «нет». Или мама уже забыла тебе его сказать? — Выйди из-за стола, — тихо, но с дрожью в голосе сказала Амелия. Её глаза умоляли, но в них читался и стыд. Астер с грохотом отодвинул стул и вышел, не глядя ни на кого. Он поднялся в свою комнату и захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась наружу. Он понимал, что так нельзя. Что он оскорбил гостя, унизил мать. Но он не понимал главного — почему она так быстро всё отпустила? Он помнил их семью. Не идеальной, но... семьёй. Помнил, как отец учил его забивать гвозди. Как они вместе смеялись. А потом — ссоры, уход отца, слёзы матери. И вот, прошло не так уж много времени, и в их доме сидит чужой, ухоженный мужчина, который пьёт их вино и разглагольствует о перспективах. А его мать смотрит на него влюблёнными глазами. «Как она может? — думал Астер, сжимая кулаки. — Как она может так быстро его забыть? Стереть все эти годы, как будто их и не было? Как будто он ничего не значил?» Для Амелии это, вероятно, был способ выжить. Начать новую жизнь, забыть старую боль. Но для Астера это выглядело как предательство. Предательство памяти отца. Предательство их прежней жизни. И его собственной боли, которую он продолжал носить в себе. Он слышал внизу приглушённые голоса — извинения матери, спокойный баритон еë нового «принца». Ему было и стыдно, и горько. Он защищал призрак своего отца от живого человека, а в итоге причинил боль единственному человеку, который у него остался. Но иначе он не мог. Потому что если и она его забудет, то тогда его отец умрёт окончательно. И его собственная боль потеряет всякий смысл. Он останется один на один с пустотой, которую даже некому будет обвинить.