Мир, увиденный сквозь стекло.

В доме царила тишина, которую нарушал только приглушённый звук телевизора из гостиной, где их отец, Ричард, просматривал деловые новости. Майкл, развалясь в кресле, писал что-то в телефоне, изредка бросая уничижительные взгляды на Джона, который пытался незаметно проскользнуть наверх с кружкой чая. — Чего такой бледный, Джонни? — лениво бросил Майкл, не отрывая взгляда от экрана. — Опять в своих фантазиях рисуешь, какой ты сильный и независимый? Джон остановился, его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. Месяцы унижений, страх, отчаяние — всё это сгустилось внутри в один тугой, горячий ком. Он не планировал этого. Слово вырвалось само, тихое, но чёткое, вопреки дрожи в голосе: — Отвали. Тишина в комнате стала звенящей. Даже Ричард на секунду оторвался от телевизора, подняв бровь. Майкл медленно, с преувеличенным интересом, опустил телефон. Он уставился на брата, и в его глазах заплясали знакомые Джону огоньки холодной, хищной усмешки. — Что-что? — он мягко поднялся с кресла. — Повтори-ка, а то я плохо расслышал. Джон сделал шаг назад, но было поздно. Путь к отступлению был отрезан. — Я сказал... отвали, — повторил он, уже без прежней уверенности, голос срывался на фальцет. Майкл фыркнул, но это не был смех. Это был звук глубокого, ледяного презрения. — Ну что ж, — он сделал шаг вперёд. — Значит, урок в школе тебя ничему не научил. Надо повторить. Дома. Где никто не помешает. Он схватил Джона за шиворот и потащил его не в его комнату, а в подсобное помещение — бывшую кладовку, где хранился старый хлам и спортивный инвентарь. Джон попытался вырваться, слабо упираясь, но Майкл был сильнее, его хватка была железной. Он втолкнул Джона внутрь и захлопнул дверь, погрузив их в полумрак, освещённый лишь одной лампочкой без абажура. — Ну что, художник, — Майкл стоял перед ним, загораживая выход. — Решил, что у тебя появилась спина? От того богатого сосунка? Или от его психа-дружка? — Нет... — прошептал Джон, отступая к стене, задевая стопку старых журналов. — Нет? — Майкл ударил его. Быстро, без замаха, кулаком в живот. Джон согнулся пополам с хриплым выдохом, из глаз брызнули слёзы. Боль, острая и знакомая, пронзила его. — Ты думаешь, они придут тебя спасти? Сюда? — Майкл наклонился к его уху. Его голос был ядовитым шёпотом. — Никто за тебя не придёт. Никогда. Ты — никто. Ты — ничто. Он выпрямился и нанёс ещё один удар, в корпус. Потом ещё. Это не была ярость. Это был методичный, холодный процесс. Урок. Джон пытался прикрыться, съёжиться, но удары находили его. По рёбрам, по плечам. Он упал на колени, кашляя. — Вставай, — приказал Майкл. Джон, дрожа всем телом, попытался подняться, опираясь на руку. Майкл ждал. Когда Джон почти поднялся, Майкл резко пнул его ногой по голени. Раздался приглушённый, костный хруст. Джон с криком снова рухнул на пол. — Я сказал — вставай! — голос Майкла оставался ровным, почти бесстрастным. Джон пополз, пытаясь отодвинуться. Его рука наткнулась на что-то металлическое и острое — старую, ржавую клюшку для гольфа, прислонённую к стене. Отчаяние и боль слились в единый, слепой импульс. Он схватил клюшку и с рычанием, которое не было похоже на его собственный голос, махнул ею в сторону Майкла. Он не попал. Майкл легко отступил, и в его глазах вспыхнуло нечто новое — не злость, а... одобрение. Наконец-то, какая-то реакция. — Ага... вот оно что, — он усмехнулся. — Наконец-то показал клыки, крыса. Он наступил на клюшку, вырывая её из ослабевших пальцев Джона, и отшвырнул в угол. Затем он наклонился, схватил Джона за волосы и приподнял его голову. — Но запомни, — он прижал его лицо к пыльному полу. — Любая твоя попытка укусить... будет стоить тебя в десять раз дороже. Майкл разжал пальцы, и голова Джона с глухим стуком ударилась об пол. Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как уходят шаги брата. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор. В полумраке кладовки Джон лежал в пыли, прижимая руку к разбитой губе, из которой сочилась кровь. Он пробовал сопротивляться. И он проиграл. Ещё более сокрушительно, чем прежде. Горький, металлический привкус крови во рту смешивался со вкусом полного, абсолютного поражения. Он был один. И он всегда будет один. Эта мысль была больнее любого удара. Спустя час тишину в доме разрезал натянутый, тревожный голос Элеоноры. —Джонни? Ты здесь? Она обходила комнаты, её беспокойство росло с каждой минутой. Майкл, сидя в гостиной, лишь пожал плечами в ответ на её вопросы. —Ушёл гулять, наверное. Или в своей берлоге рисует. Но материнское сердце чуяло недоброе. Она спустилась в прихожую и заметили приоткрытую дверь в подсобку. Обычно она была заперта. Сердце её упало. Она распахнула дверь, и воздух вырвался из её лёгких коротким, беззвучным криком. Джон лежал на боку, поджав колени, в неестественной позе. Его лицо было бледным, как мел, в темноте кладовки оно казалось светящимся пятном. Из разбитой губы запёкся тёмный ручеёк, а на светлой футболке расплывалось алое пятно, куда он прижимал ладонь, пытаясь остановить кровь из носа. Он не плакал. Он просто лежал и смотрел в пустоту стеклянными, ничего не выражающими глазами. — Боже мой! Джонни! — Элеонора бросилась к нему, опускаясь на колени в пыль. Она потянулась, чтобы прикоснуться к его лицу, но он вздрогнул и отшатнулся, как затравленное животное. Этот жест причинил ей боль острее, чем вид крови. В этот момент в дверном проёме возникла массивная тень Ричарда. Он скрестил руки на груди, его лицо выражало лишь раздражение и досаду. — И что он там устроил? — его голос прозвучал громко и резко в маленьком помещении. — Он... он весь в крови! — Элеонора повернулась к мужу, её глаза умоляли о помощи. — Ричард, посмотри на него! Нам нужно вызвать врача! Ричард бросил беглый, оценивающий взгляд на сына. Его взгляд скользнул по синяку, по крови, и в его глазах не вспыхнуло ни тревоги, ни гнева. Лишь холодное, усталое презрение. — Врача? — он фыркнул. — Чтобы соседи узнали, что мой сын не может за себя постоять даже в собственном доме? Чтобы ещё и скорую с милицией на весь район подняли? — Но он ранен! — Пусть остаётся там, — Ричард отрезал, его слово было окончательным. — Пусть подумает о своём поведении. Научится давать сдачи — выйдет сам. А ныть и прятаться по углам мы его не будем учить. — Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — И убери этот его вой. Мешает новости смотреть. Дверь снова захлопнулась. Элеонора застыла на коленях, ощущая ледяную пустоту внутри. Она смотрела на мужа, который ушёл, на дверь, за которой остался её избитый сын, и на самого Джона, который смотрел куда-то сквозь неё. Он был прав. Никто не придёт. Она медленно поднялась. Её плечи сгорбились под тяжестью бессилия. Она не посмела ослушаться мужа. Она вышла из кладовки и так же медленно, как во сне, закрыла дверь. Но не заперла её. Это был её последний, жалкий, ни на что не влияющий акт неповиновения. Джон слушал её удаляющиеся шаги. Он слышал, как щёлкнул замок на двери в гостиную. Он остался один. В темноте. С болью. И с кровью на губах, которая была вкусом окончательной и бесповоротной потери всякой надежды.