Мир, увиденный сквозь стекло.

Общение между Эдвардом и Клаусом не было стремительным водопадом откровений. Скорее, оно напоминало медленное, терпеливое проявление фотографии в тёмной комнате — образ за образом, тень за тенью, пока картина не становилась цельной и ясной. Сначала они говорили мало. Эдди приходил, и они просто молча находились в одном пространстве. Клаус работал за мольбертом, а Эдди сидел на стареньком диване с книгой или просто смотрел, как дядя смешивает краски, как его кисть совершает точные, уверенные движения. Это молчание не было неловким; оно было насыщенным. Они заново привыкали к присутствию друг друга. Первым мостом между ними стало искусство. Клаус, не поворачиваясь, мог спросить: —Какой цвет ты здесь видишь? Грусть или гнев? Эдди, сначала смущаясь, начинал всматриваться в абстрактные формы. —Грусть... но с надеждой. Вот этот мазок, золотой. Клаус кивал, удовлетворённо. Это был их код, их тайный язык, недоступный никому другому. Истории, запечатанные в красках. Потом Клаус начал рассказывать истории, стоящие за картинами. —Вот эту я писал, когда ушёл из дома отца. Здесь вся моя ярость и страх, — он указывал на полотно, где чёрные и багровые пятна разрывались вспышками ослепительно-белого. —А это... это я писал, когда тебе было лет пять. Ты тогда подарил мне камень, похожий на дракона. Помнишь? Эдди не помнил. Но он качал головой, и ему хотелось плакать от того, что кто-то хранил эти воспоминания за него. В ответ Эдди начал приносить свои «сокровища» — старую карту из отцовской библиотеки, потрёпанную книгу с гравюрами, странную ветку, найденную в парке. Он не комментировал их, просто оставлял на полке рядом с банками с кистями. Клаус понимал. Это были безмолвные рассказы Эдди о его внутреннем мире. Однажды вечером, когда мастерская тонула в сумерках, а за окном зажигались огни, Эдди, сидя на полу, прислонившись к дивану, тихо спросил: —А тебе не было страшно? Уйти от них? Клаус отложил кисть. Он подошёл и сел рядом, его запах — масла, скипидара и простого мыла — был теперь для Эдди запахом безопасности. —Каждый день, — честно ответил он. — Иногда до сих пор бывает. Страх — это не стыдно, Эдди. Стыдно — позволить ему управлять твоей жизнью. И тогда Эдди рассказал ему. Не сразу, с долгими паузами, запинаясь. О ледяных взглядах отца. О безразличии матери. О том, как он чувствовал себя невидимкой в собственном доме. Он говорил о своём страхе перед школой, о насмешках, и наконец — об Астере. Клаус слушал, не перебивая. И когда Эдди закончил, он просто обнял его за плечи. —Прости, что не был рядом. Но я горжусь тобой. Ты оказался сильнее, чем я мог представить. Они создали свои маленькие ритуалы. Чай из того самого глиняного чайника. Прослушивание старых, потрёпанных виниловых пластинок, которые любила мать Клауса. Попытки Эдди рисовать — сначала робкие и неуклюжие, но Клаус никогда не смеялся. Он поправлял его руку и говорил: «Здесь больше давления. Видишь? Ты контролируешь линию, а не она тебя». Клаус стал для Эдди не просто дядей. Он стал живым доказательством того, что из мира его отца можно вырваться и остаться собой. Он был альтернативной версией судьбы — версией, где Пейдж может быть свободным, счастливым и пахнуть краской, а не деньгами. А для Клауса Эдди стал мостом обратно в семью, которую он потерял. Но этот мост вёл не в прошлое, а в будущее. Он видел в племяннике не наследника бизнеса, а наследника своей свободы. И он был полон решимости передать ему это наследие — не в виде картин, а в виде попытки быть собой. В тихой мастерской, залитой северным светом, они по кусочкам собирали свои разбитые миры, создавая из осколков нечто новое и прочное — свою собственную, настоящую семью. В мастерской царила уютная, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием виниловой пластинки с классической гитарой. Эдди сидел на полу, скрестив ноги, и срисовывал ветку старого дуба, которую принёс на прошлой неделе. Клаус за другим мольбертом работал над новым полотном — бурным и тёмным. — Астер сегодня чуть не подрался с учителем химии, — вдруг сказал Эдди, не отрываясь от рисунка. — Опять. Клаус усмехнулся, не поворачиваясь. —С этим парнем никогда не соскучишься. Он для тебя как брат, да? Шумный, непослушный, но преданный. Эдди кивнул, но его карандаш замер. Он несколько минут молча водил им по бумаге, не оставляя следов. —Дядя Клаус? —М? —А... а что, если... — голос Эдди стал тише, почти шёпотом. — Что, если чувства... не как к брату? Клаус медленно опустил кисть. Он почувствовал напряжение, исходящее от племянника. Он аккуратно поставил кисть в банку и повернулся, облокотившись о мольберт. — Ты говоришь про Астера? — спросил он мягко. Это было логичным предположением. Астер был самым ярким человеком в жизни Эдди. Эдди резко покачал головой, и его уши покраснели. —Нет. Не про Астера. Он замолчал, сжимая карандаш так, что тот грозился сломаться. Клаус не подгонял его. Он давал ему время. — Про... Энтони, — наконец выдохнул Эдди, уставившись в свой рисунок. — Тони. В мастерской повисла тишина, такая густая, что можно было потрогать. Клаус медленно кивнул, переваривая информацию. Красавчик Тони. Совершенно не тот человек, о котором он мог бы подумать. — Я понял, — тихо сказал Клаус. Он подошёл и сел на пол рядом с Эдди, спиной к дивану. — И что ты чувствуешь, когда говоришь об этом? — Я не знаю! — голос Эдди сорвался, в нём послышались слёзы отчаяния и стыда. — Это... неправильно. Все смотрят на девочек. Майкл... он тогда так меня обозвал... и он был прав. Это же... не нормально. Последнее слово он прошептал с такой ненавистью к самому себе, что Клаус почувствовал, как сжимается его сердце. — Эдди, — Клаус сказал его имя твёрдо, заставляя племянника поднять на него глаза. — Посмотри на меня. Норма — это всего лишь статистика. Это не имеет никакого отношения к тому, что находится у тебя в сердце. — Но... — Эдди попытался возразить, но Клаус перебил его. — Ты думаешь, искусство, которое мы с тобой любим, — это норма? — он обвёл рукой мастерскую, полную буйства красок и неидеальных форм. — Норма — это аккуратные домики и зелёные лужайки. А это... это хаос, эмоция, правда. Любовь — она такая же. Она не обязана быть аккуратной и укладываться в чужие представления. Он положил руку на плечо Эдди. —Твои чувства — это часть тебя. Они не могут быть «неправильными» по определению. Они — твоя правда. — А что, если он... если все... будут презирать меня? — прошептал Эдди. — Как тогда, в школе. — А что, если нет? — парировал Клаус. — Мир меняется, Эдди. Медленно, но меняется. А тот, кто будет презирать тебя за твою правду... — он пожал плечами, — ...их мнение не стоит того, чтобы из-за него ломать свою жизнь. Он помолчал, глядя на испуганное лицо племянника. —Ты должен сам решить, что делать с этими чувствами. Но запомни одно: в этих стенах ты всегда будешь в безопасности. И твоя любовь, к кому бы она ни была направлена, всегда будет здесь принята. Понял? Эдди кивнул, и по его щекам покатились тихие слёзы. Но это были не слёзы стыда. Это были слёзы облегчения. Впервые он высказал свою самую большую, самую страшную тайну — и его не отвергли. Не назвали уродом. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — Клаус обнял его за плечи и потянулся к своей палитре. — А теперь давай-ка добавим в этот твой дуб немного больше жизни. Он что-то слишком уж грустный получился. Любовь, даже неразделённая, должна добавлять красок. Всегда. И в тот вечер Эдди учился смешивать краски, чтобы передать не просто цвет листьев, а то странное, щемящее чувство, что возникало у него в груди, когда он украдкой смотрел на Тони. И впервые он не пытался его подавить. Он пытался его понять. И в этом ему помогал человек, который принял его всего — без условий и оговорок.