Мир, увиденный сквозь стекло.

Мир не стоял на месте. Два года — это целая вечность в подростковой вселенной. Отношения сплетались, рвались и кристаллизовались, принимая новые, порой неожиданные формы. Дружба Эдварда и Астера перестала быть авантюрным побегом и стала основой мироздания. Эдди почти не жил в родительском доме. Он «учился», «занимался с репетиторами», а на деле — проводил время в мастерской дяди Клауса или в домике на дереве у Астера. Он стал спокойнее, увереннее. Он уже не молчал на уроках, а мог вставить точное, язвительное замечание, от которого весь класс заливается смехом, а он лишь скромно ухмыльнётся. Он научился у Астера не бояться. Астер, в свою очередь, научился у Эдди сосредоточенности. Его мечта о группе перестала быть фантазией. Он собрал небольшой коллектив из ребят со школы и репетировали в гараже, записывая кавера на различные группы. Эдди был их первым и самым преданным фанатом. Их связь стала неразрывной. Они были больше, чем друзья. Они были союзниками на всю жизнь. Астер так и не простил отца. Но его ярость превратилась в холодное, почти деловое принятие. Иногда отец присылал деньги. Астер брал их без благодарности, но и без скандала — на оборудование для группы. Они не общались. Это была тихая констатация факта: ты есть, я есть, и между нами — пропасть. Но Астер научился жить, не оглядываясь на эту пропасть. У него была мать, которая старалась, была группа, был Эдди. Отношения Эдварда и его родителей окончательно превратились в ледяной формалитет. Они виделись за завтраком и иногда за ужином. Разговаривали только на темы учёбы и будущего. Артур Пейдж всё ещё лелеял надежду сделать из сына наследника бизнеса, но уже без прежней фанатичности. Эдди был вежлив, холоден и неуязвим. У него была своя жизнь за стенами их особняка. Они это чувствовали, и это раздражало, но поделать уже ничего не могли. Его настоящей семьёй теперь были Клаус и Астер. Болезнь матери стала центром их вселенной для семи Делакроа. Пьер работал удалённо, превратив дом в штаб. Тони из светского, слегка отстранённого юноши превратился во взрослого, ответственного мужчину. Он водил мать на процедуры, учился делать ей уколы, стал экспертом в медикаментах. Его учёба оставалась безупречной, но теперь это была не цель, а инструмент — он знал, что ему нужна стабильная и хорошо оплачиваемая профессия, чтобы помогать семье. Его отношения с отцом изменились кардинально. Между ними исчезла лёгкая дистанция. Они стали командой, партнёрами в самой важной битве. Уважение Тони к отцу, всегда существовавшее, теперь превратилось в глубочайшее доверие и восхищение его силой. Динамика Джонатана и Майкла достигла патологического пика. Майкл, не встретив больше открытого сопротивления, стал изощрённее в своём контроле. Он не просто унижал Джона — он стирал его. Решал, что тому носить, с кем говорить (ни с кем), куда смотреть (в пол). Джон окончательно превратился в тень. Он существовал, но не жил. Его рисунки, его единственный способ выживания, стали абсолютно потаёнными — он рисовал карандашом на внутренней стороне обложек учебников и стирал ластиком после. Его ненависть к брату стала такой же бесшумной и всепоглощающей, как и его страх. Он ненавидел и себя за свою слабость. Это был замкнутый круг ада, выхода из которого он не видел. Между Тревисом и Эриком установилось странное, но прочное перемирие с элементами уважения. Тревис не называл его отцом, но иногда брал у него инструменты, а однажды даже попросил совета по поводу мотора старой машины, которую тайком восстанавливал. Это был максимум доверия, на который Тревис был способен. С матерью отношения оставались ровными, слегка отстранёнными. Она была счастлива с Эриком, и Тревис позволял ей это счастье, отгораживаясь от него своей циничной броней. Союз Майкла и Тревиса дал трещину. Тревиса всё больше раздражала тупая, недальновидная жестокость Майкла. Для Тревиса издевательства были тактикой, инструментом контроля. Для Майкла — самой целью, способом самоутверждения. После истории с Эдди и Астером Тревис стал отдаляться. Он всё ещё держался рядом, потому что старая привычка и чувство «стаи» были сильны, но его язвительные комментарии в адрес Майкла стали острее, почти граничащими с презрением. Майкл чувствовал это и злился, но не мог ничего сделать — мозги Тревиса были ему ещё нужны. Астер и Эдди стали некой легендарной, слегка отстранённой от остальных парой. Их не трогали. Астер был непредсказуем и яростен в защите своего, а Эдди обрёл неожиданную, тихую уверенность, которая сбивала с толку. Тони существовал в своём собственном, взрослом измерении. Его уважали за ум и несгибаемость, но и немного побаивались — в его взгляде появилась стальная твёрдость, которую нельзя было игнорировать. Майкл оставался царём горы, но гора эта стала шаткой. Его власть держалась на страхе, но страх перед Астером и равнодушие Тони подтачивали её основы. Тревис был тёмным кардиналом. Все знали, что его слова могут ранить больнее кулаков Майкла. Он был опасен, и с ним предпочитали не связываться. Два года сплели между ними сложную, болезненную паутину. Кто-то нашёл опору. Кто-то закопался ещё глубже в своём личном аду. И все они теперь стояли на пороге новых, ещё более серьёзных испытаний — выпуска из школы и взрослой жизни, где старые школьные правила уже не будут работать.