Мир, увиденный сквозь стекло.

Два года превратили их из неловких союзников в братьев по оружию. Эдди стал чуть увереннее в плечах, хотя взгляд его всё ещё часто искал убежища на полу. Астер стал... ещё больше Астером. Его группа «Хаос по Расписанию» гремела на всех школьных вечеринках, а сам он обрастал легендами и поклонницами. Но здесь, в их пыльном кармане под лестницей, ничего не менялось. Здесь они были просто собой. Астер развалился на сломанном стуле, перебирая струны своей акустической гитары. Эдди сидел на ящике из-под оборудования, доедая чизбургер, который Астер «позаимствовал» у кого-то из старшеклассников. — Так, «Облепиховый», сводка новостей, — начал Астер, не глядя на него. — Майкл с Тревисом окончательно стали призраками — боятся на нас чихнуть. Джон, как всегда, невидимка. Моя группа в субботу жжёт гимназию — билеты под столом. Твой дядя Клаус спрашивает, когда ты опять приползёшь пачкать его холсты вместо учёбы. — Он сделал паузу для драматизма. — И Тони Делакроа второй день подряд носит тёмно-синюю футболку, которая, как я заметил, ну очень тебе нравится. Эдди поперхнулся едой. Он откашлялся, чувствуя, как жар медленно поднимается от шеи к ушам. — Я не... это не так, — пробормотал он, уставившись в обертку. — Ах, да? — Астер ударил по струнам, извлекая насмешливый аккорд. — Значит, это у меня галлюцинации. И я не видел, как ты в столовой пялился на него, пока не пролил компот себе на штаны. И не слышал, как ты в прошлом месяце пол-урока мямлил ему что-то про проект, краснея, как сигнальный фонарь. Эдвард ничего не ответил. Что он мог сказать? Это была правда. Два года тихого, безнадёжного обожания, которое он прятал глубже, чем адрес дяди Клауса в первые дни. Астер отложил гитару, придвинулся ближе и уставился на Эдди своим разноцветным взглядом, в котором смешались ирония и что-то похожее на озабоченность. — Эдди. Друг. Братишка. Мы с тобой через окна лазили, твоих охранников отвлекали и дядю твоего, как иголку в стоге сена, нашли. Я, вроде как, в курсе твоих секретов. Кроме этого. Почему? — Потому что это глупо, — тихо выдохнул Эдди. — Он... он Тони. У него... всё. А я... — А ты что? — Астер не дал ему договорить. — Ты — тот, кто спас мне задницу от моих навязчивых мыслей? Кто выучил французский, чтобы помогать мне с текстами песен? Кто, в конце концов, терпит моё присутствие уже третий год? Ты крутой, Эдди. Просто сам об этом не знаешь. Он ткнул его в плечо. — И потом, что значит «глупо»? Сердцу, как говорится, не прикажешь. Хотя, — он скривился, — в твоём случае оно явно страдает извращённым вкусом. Он же скучный, как учебник по бухучёту. — Он не скучный! — защищаясь, выпалил Эдди и тут же снова сгорел от стыда. Астер рассмеялся. — Ну вот, прогресс! Уже защищаешь объект обожания. Следующий шаг — признание. А лучше — поцелуй при всех в столовой. Я сыграю на барабанах саундтрек. — Ты с ума сошёл! — Эдди ужаснулся. — Он... он даже не подозревает. И не должен. Это пройдёт. Астер посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, и вся шутливость с него слетела. — Слушай, Эдвард. Я не буду тебя подначивать, если ты скажешь, что это правда, пройдёт. Но если это не пройдёт... — он тяжко вздохнул. — Ты помнишь, каково это — держать всё в себе? Годами? Как это грызёт изнутри? Эдди помнил. О, как он помнил. — Не делай так с собой снова, — голос Астера стал тише. — Я не говорю — беги и признавайся. Просто... не хорони это слишком глубоко. И знай, что... — он снова заухмылялся, но на сей раз это была ухмылка поддержки, — ...что если ты всё-таки решишься на этот эпический провал, я буду рядом. С платочком, чтобы утереть твои горькие слёзки, и с отмычками, чтобы в случае чего сломать тебе дверь в туалет, куда ты запрёшься от стыда. Эдди слабо улыбнулся. Страх никуда не делся. Он был огромным и всепоглощающим. Но рядом с ним, как всегда, был Астер. Который не осуждал. Который просто был рядом. И в этом была какая-то странная, иррациональная надежда. Может, и не сейчас. Может, никогда. Но просто знать, что кто-то знает, и не считает его от этого уродом — уже было спасением. После школы комната Эдди погрузилась уже в давно привычную, гудящую тишину. Слова друга, как зеркала, отразили наружу то, что Эдди годами прятал в самых тёмных уголках своей души. Страх был прежним, оглушительным. Но теперь к нему примешивалось что-то новое — настойчивое, слабое жжение. Желание быть честным. Хотя бы один раз. Он подошёл к письменному столу, отодвинул учебники. Его пальцы дрожали, когда он достал из ящика лист плотной, кремовой бумаги — остаток от какого-то позабытого набора для черчения. Это должна была быть не смятая записка, а нечто... значимое. Пусть даже его значимость поймёт только он один. Он взял свою самую хорошую ручку, ту, что ему подарил дядя Клаус, и замер. Что он может написать? Он не мог сложить свои глубокие и искренние чувства в текст. Он был лишь Эдвардом. Застенчивым, неуклюжим, вечно краснеющим Эдди. Он закрыл глаза и представил Тони. Не того идеального, недосягаемого Тони с синими волосами, а того, что был рядом с ним в тот день, когда не стало Астера. Того, что сказал «не обращай внимания». Того, что предложил конспекты. Того, чья мать была больна, и кто теперь нёс на своих плечах бремя этих сложных обстоятельств. И слова пошли сами. Он писал о том, что видел. Он писал о любви. «Тони, Я не умею говорить такие вещи. Поэтому пишу. Я долго наблюдал за тобой (прости, если это звучит жутко). И я видел не просто того, кого все считают идеальным. Я видел, как ты оставался спокойным, когда всё вокруг сходило с ума. Как ты мог одним словом остановить хаос, даже не повышая голоса. Я видел, как ты заботишься о своей маме. Это не все замечают, но я видел. В этом твоя настоящая сила. Не в том, чтобы быть первым, а в том, чтобы быть надёжным. Твёрдым. Мне нравится твоя надёжность. Мне нравится, как свет падает на твои синие волосы на уроке физики. Мне нравится, как ты морщишь лоб, когда что-то не понимаешь, и никогда не боишься спросить. Мне нравится твой смех — тихий, но настоящий. Я знаю, что я не из твоего мира. Я слишком тихий, слишком странный, слишком всего боюсь. И я не жду ничего в ответ. Просто... я хотел, чтобы ты знал. Что кто-то видит тебя настоящего. И что этот кто-то... считает тебя невероятным. Мне кажется, что я чувствую что-то большее, чем простое обожание. Я уже давно несу этот крест на своей душе и думаю, что мне стоить тебе рассказать о своих чувствах, о том, что ты мне не безразличен. Я люблю тебя, Тони. Эдди» Он перечитал. Сердце колотилось, стуча в висках. Это было ужасно. Это было наивно. Это было слишком просто и слишком откровенно. Он порывался скомкать листок, бросить его в мусорное ведро, забыть, как страшный сон. Но он не сделал этого. Вместо этого он аккуратно сложил письмо втрое, стараясь, чтобы сгибы были идеально ровными. Потом достал из того же ящика конверт из плотной серой бумаги (ещё одна вещь «на потом», отложенная в ожидании важного повода). Вписал на конверте имя: «Тони». Он положил конверт в свой дневник, между страницами с конспектами по литературе. Позже. Он отдаст его Позже. Просто подойдёт и сунет в руки, не глядя в глаза, и убежит. Или оставит в его шкафчике. Или... не отдаст вовсе. Потому что страх может вернуться с удвоенной силой. Но пока, в эту секунду, письмо лежало в его дневнике. Существовало. И сам факт его существования, этой хрупкой, бумажной исповеди, делал Эдди чуть более реальным, чуть более смелым в своих собственных глазах. Он не избавился от любви. Он просто дал ей тихий, честный голос. И в этом уже была маленькая, личная победа.