Мир, увиденный сквозь стекло.

Месяц спустя. Время текло странно — то растягиваясь в сладкой неге ожидания, то сжимаясь до мгновения от случайного взгляда или слова. Для Эдди этот месяц стал временем тихой эйфории. Он жил в мире, окрашенном в золотистые тона надежды. Его дни выстроились в новый, счастливый ритм. Утро начиналось не со страха, а с предвкушения — увидеть Тони в школе. Их взаимодействия стали регулярными, почти ритуальными. Совместные занятия в библиотеке (где Тони помогал Эдди с точными науками, а Эдди, в свою очередь, вычитывал его эссе). Обеды за одним столом в столовой, куда иногда присоединялся Астер со своей шумной бандой. Прогулки после школы — недалеко, всего пару кварталов, но для Эдди это были минуты чистого счастья. Тони был неизменно тёплым. Он слушал. Запоминал мелочи. Иногда, проходя мимо, он мог слегка коснуться его плеча, поправить сползающий ремешок рюкзака. Его улыбки, редкие, но искренние, стали для Эдди солнцем. Каждое такое проявление внимания Эдди скрупулёзно собирал и бережно хранил в памяти как неоспоримое доказательство взаимности. Он почти перестал причинять себе боль. Зачем? Внешний мир дарил ему столько тепла, что внутренний холод понемногу отступал. Шрамы на руках начали заживать. Он даже перестал носить исключительно одежду с длинным рукавом. Для Тони этот месяц был временем спокойной, глубокой дружбы. Он ценил Эдди. Видел, как тот расцветает на его глазах, становясь увереннее, чаще улыбаясь. Тони чувствовал ответственность за эту хрупкую перемену и радовался ей. Его теплота была искренней. Он был благодарен за то письмо — за смелость и честность. И он отвечал на это своей версией заботы — стабильностью, надёжностью, вниманием. Но он ни разу не пересёк черту. Не было намёков на романтику. Не было долгих, задумчивых взглядов. Не было разговоров о чувствах. Его прикосновения были дружескими, его улыбки — открытыми, но не интимными. Он видел в Эдди дорогого друга, который нуждался в поддержке, и давал её в полной мере. Мысль о том, что Эдди может ждать чего-то большего, просто не приходила ему в голову. В его мире всё было ясно: он принял письмо, показал, что не осуждает, и теперь просто был хорошим другом. Чего ещё нужно? Астер наблюдал за всем этим с растущей внутренней тревогой, которую тщательно маскировал. Он видел сияние Эдди и не мог его омрачить. Но он также видел и пропасть между их восприятиями. Он ловил взгляды Тони на Эдди — они были добрыми, но... обычными. Такими, какими смотрят на младшего брата или близкого приятеля. Не было в них того огня, того скрытого напряжения, которое светилось в глазах Эдди. Он пытался как-то осторожно намекнуть. —Он, типа... зовёт тебя на свидания? — спрашивал он как-то небрежно. —Ну, мы же гуляем после школы, — с лёгким упрёком отвечал Эдди. —Нет, я про... ну, целенаправленно. Кино. Кафе. —Тони не любит шумные места, — был логичный ответ. — И у него мама тяжело болеет.. Он много времени ей уделяет. Астер отступал, не в силах спорить с этой железной, счастливой логикой. Так и проживали они этот месяц, но в разных реальностях. Эдди — в мире, где его любят взаимно, просто это любовь тихая, как утренний туман. Тони — в мире крепкой, ответственной дружбы. А Астер — в мире, где он видел надвигающуюся тучу, но не мог найти слов, чтобы предупредить своего друга, не разбив ему сердце заранее. Он лишь крепче держался рядом, готовый поймать Эдди, если тот вдруг упадёт с тех воздушных высот, на которые сам же и взлетел. Домик на дереве. Поздний вечер. Напряжение копилось неделями. Оно висело в воздухе между ними тяжёлым, невысказанным облаком. Астер больше не мог молчать, наблюдая, как Эдди строит свою вавилонскую башню из намёков и случайных прикосновений. А сегодня Тони, отвечая на вопрос о планах на выходные, в присутствии Эдди сказал: «Буду с мамой. И, наверное, встречусь с Арией из параллели, нужно проект по биологии доделать». Имя «Ария» прозвучало для Эдди как отдалённый гром, но он быстро отмахнулся: «Работа, просто работа». Для Астера же это была последняя соломинка. — Эдди, нам нужно поговорить, — его голос в тесном пространстве домика прозвучал непривычно плоским, без единой нотки шутки. Эдди, сидевший на матрасе и перебирающий струны гитары Астера, насторожился. —О чём? — О Тони. О твоих... ожиданиях. — Что с ними не так? — голос Эдди стал защитным. — Всё! — Астер не сдержался. Он встал, его фигура в полумраке казалась больше. — Ты живешь в ебучем розовом облаке! Он тебе ничего не обещал! Ни-че-го! Он просто не мудак, вот и всё! Он не будет тебя гнобить после такого письма, он просто... вежливый! — Он не «просто вежливый»! — Эдди тоже вскочил, гитара с дребезгом упала на пол. — Ты ничего не понимаешь! Ты видишь только то, что хочешь видеть! Ты просто... Да ты просто завидуешь! Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Астер замер, его лицо исказилось от боли и ярости. —Я... завидую? — он фыркнул, но в этом звуке не было смеха. — Ты серьёзно? Я, бля, месяцами ношу на себе твои истерики, вытаскиваю тебя из дерьма, а теперь я завидую твоим фантазиям про ледяного пай-мальчика, который даже имени твоего, наверное, нормально вспомнить не может?! — Он не ледяной! — закричал Эдди, слёзы гневно выступили у него на глазах. — Он тёплый! Он заботится! Ты просто не видишь, потому что ты... ты слишком громкий и слепой для такой тихой вещи! — Тихая вещь? — Астер язвительно рассмеялся. — Да это не «вещь», это ты сам себя наёбываешь! Он с тобой как с инвалидом обходится, потому что ты ведёшь себя как тряпка, которая рада любому плевку в её сторону, если он сделан вежливо! Это было жестоко. Слишком жестоко. Но вырвалось. Эдди побледнел. Вся его месячная эйфория, всё его хрупкое счастье разбилось вдребезги об эти слова. Он видел в них не правду, а предательство. Предательство самого близкого человека. — Убирайся, — прошипел он, его голос дрожал от неконтролируемой ярости. —Что? —УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! Астер сделал шаг вперёд, его собственное бешенство било через край. —Да пошёл ты! Я тебе правду говорю, а ты строишь из себя.. Он не договорил. Эдди, ослеплённый яростью и болью, резко рванулся вперёд и ударил Астера. Не кулаком — он не умел. Он ударил его открытой ладонью по лицу, со всей силы, на которую был способен. Звук шлепка оглушительно прозвучал в тишине домика. Оба замерли в шоке. Астер отшатнулся, прижав ладонь к щеке. Его разноцветные глаза смотрели на Эдди с таким потрясённым, раненным недоверием, что тому стало физически плохо. Эдди смотрел на свою собственную, онемевшую от удара руку, потом на лицо друга. Ужас от содеянного накатил на него ледяной волной. Астер медленно опустил руку. На его скуле краснело чёткое, алеющее пятно. Он не кричал. Не лез в драку. Он просто смотрел. И в его взгляде не было уже ни ярости, ни боли. Была только пустота. Та самая, что бывает, когда что-то важное умирает. — Всё, — тихо сказал он. Одно слово. — Понял. Он развернулся, спустился по верёвочной лестнице и скрылся в ночи, не оглянувшись ни разу. Эдди остался один посреди своего убежища, которое вдруг перестало быть убежищем. Оно стало клеткой. В ушах звенело от крика и от того оглушительного звука пощёчины, которую он нанёс сам. Он опустился на пол, обхватил голову руками и зарыдал — тихо, безнадёжно, осознавая, что только что потерял, возможно, единственного настоящего человека в своей жизни. И всё из-за призрака, который, как наверняка думал сейчас Астер, никогда его по-настоящему и не любил. Дом Астера. Астер влетел, хлопнув дверью так, что стены задрожали. В прихожей его ждала мать, с младшей дочерью, Селестой, на руках. Девочка испуганно всхлипнула от грохота. —Астер Томсон! — начала было она со своим вечным раздражением, но, взглянув на сына, замолчала. Он стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша. Его щека пылала алым пятном, волосы были всклокочены, а в глазах бушевала такая смесь ярости, боли и потерянности, что даже она, привыкшая к его выходкам, почувствовала холодок тревоги. — Что с тобой? Опять дрался? — спросила она, уже без крика, а с усталым беспокойством. Астер молча скинул куртку и прошёл на кухню, к раковине. Он умылся ледяной водой, пытаясь сбить жар со щеки и в глазах. Потом обернулся, глядя куда-то мимо матери. — Мы с Эдди поругались, — выдавил он, и его голос был хриплым, непривычно тихим. — Сильно. Женщина покачала головой, прижимая к себе засыпающую девочку. —Друзья ссорятся. Это бывает. Завтра помиритесь. — Нет, — резко сказал Астер. — Не помиримся. Я... я ему такое сказал... а он... он меня ударил. Она подняла брови. Она видела Эдди — тихого, бледного, вежливого мальчика. Тот факт, что он мог поднять руку, казался невероятным. —Ударил? Но... за что? — Я пытался открыть ему глаза! — вырвалось у Астера, и он снова заговорил, сбивчиво, гневно, выкладывая всю историю: про письмо, про молчание Тони, про воздушные замки Эдди и свою отчаянную попытку всё это остановить. — А он... он обозвал меня слепым завистником! И бац! Он показал на свою щёку. Мать вздохнула, её лицо смягчилось. Она видела не просто ссору подростков. Она видела боль своего сына — боль от предательства, от того, что его правду, сказанную из самой что ни на есть братской любви, отвергли и ответили насилием. — Он тебя любит, — неожиданно тихо сказала она. — По-своему. Поэтому и ударил. От боли. Люди, когда им больно, бьют тех, кто ближе всего. Кого больше всего боятся потерять. — Ну и хреново же он любит, — с горечью пробормотал Астер, отвернувшись. — Так бывает, — повторила она, качая Селесту. — Особенно когда все молодые, глупые и у каждого своя правда под завязку. Дашь ему остыть. И себе. Астер ничего не ответил. Он просто кивнул и побрёл наверх, в свою комнату. Он завалился на кровать и уставился в потолок, где висел постер с группой "Metallica". Ярость схлынула, оставив после себя тяжёлую, тошную пустоту. Он чувствовал себя так, будто ему вырвали часть души. И самую важную. Из-под кровати послышалось тяжёлое сопение и шуршание. Потом появилась морда — приплюснутая, с огромными, грустными глазами и складками на лбу. Бублик, мопс, подаренный отцом много лет назад и переживший все семейные кризисы. Пёс, почуяв, что хозяину плохо, неуклюже подкатился и ткнулся холодным носом в его свисающую с кровати руку. Астер перевернулся на бок, обхватил тёплое, коренастое тельце Бублика и прижал к себе. Собака не сопротивлялась, лишь коротко хрюкнула и устроилась поудобнее, положив тяжёлую голову ему на грудь. Астер зарылся лицом в её короткую, пахнущую печеньем и сном шерсть. Он не плакал. Он просто лежал и тискал своего пса, чувствуя, как его спокойное, ровное дыхание и безусловная преданность понемногу заполняют ту страшную пустоту внутри. Здесь, в липкой тишине своей комнаты, с сопящим мопсом в обнимку, он был просто сломанным мальчиком, который слишком сильно любил своего друга и теперь не знал, как с этим жить. И Бублик, казалось, всё понимал. Астер лежал в темноте, прижав к груди пса. Бублик же, хрюкал во сне, перебирая лапами. Тишина комнаты была густой, нарушаемой лишь этим сопением и собственным тяжёлым дыханием Астера. Он смотрел в потолок и говорил. Говорил в пустоту, в темноту, в ухо спящей собаке. — Ну вот, Бублик, — его голос звучал хрипло и непривычно тихо, без единой шутки. — До чего дожили. Меня, блять, ударил. Эдди. Эдди. Ты понимаешь до чего я докатился? Он выдохнул, и в выдохе слышалась вся горечь мира. — Я же... я же хотел как лучше. Видишь же ты, видел же! Он строил эти... эти карточные домики из взглядов и случайных слов. А тот, Тони... он просто кивает и улыбается своей холодной, правильной улыбкой. Он же не чувствует ничего! А Эдди... он смотрит на него, как на божество. Астер сжал собаку чуть сильнее, та хрюкнула во сне, но не проснулась. — Я же его предупреждал. Мягко. Потом жёстче. А он... он сказал, что я завидую. Я. Ему. — Астер фыркнул, но в этом звуке не было смеха. — Какой нахер... какой нахрен я могу ему завидовать? Он что, думает, я хочу сидеть и трястись над каждым взглядом какого-то синеволосого робота? Мечтать об объятии, как о выигрыше в лотерею? Он замолчал, глотая ком в горле. — Я же просто... не хотел, чтобы ему было больно. Когда всё это рухнет. Потому что оно рухнет, Бублик. Обязательно. И он разобьётся вдребезги. А я... я не смогу его собрать. Потому что теперь он меня ненавидит. Голос его дрогнул. Он закрыл глаза, чувствуя, как под веками нарастает жар. — Самый идиотский момент? Я бы всё равно его собрал. Даже если бы пришлось ползать и искать осколки по всем этим их дурацким переулкам. Я бы собрал. Потому что он... он мой. Мой лучший друг. Мой брат. А я его потерял из-за какой-то правды, которая ему была не нужна. Бублик, почуяв, что хозяину совсем плохо, лизнул его руку своим шершавым языком. — И знаешь что самое поганое? — прошептал Астер, уже почти в полную темноту, в шерсть собаки. — Я, наверное, был не прав. Надо было молчать. Пусть бы верил в свою сказку. Пусть бы был счастлив, хоть и ненадолго. А я... я бы просто был рядом. И ловил бы его, когда он падал. Молча. Как ты меня сейчас. Он перевернулся на спину, отпустив пса. Бублик тут же устроился у него в ногах, свернувшись калачиком. — Теперь он упадёт один, — тихо сказал Астер в потолок. — И его поймает тот, из-за кого он упадёт. Или не поймает. А я... я здесь. С тобой. И со своей разбитой душой. Он натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить голос в собственной голове, который нашептывал: «А что, если я был прав, но стал последней каплей? Что, если теперь он сломается по-настоящему, и уже никто, даже Тони, не сможет его собрать?» Но ответа не было. Была только темнота, тёплый бок спящего мопса и тяжёлое, одинокое осознание: иногда самая сильная любовь выглядит как самое жестокое предательство. И нет никакого способа это объяснить. Особенно когда тот, кому ты это объясняешь, уже не хочет тебя слушать.