Мир, увиденный сквозь стекло.

В школе воцарилась ледяная тишина там, где раньше был шум. Астер и Эдди больше не разговаривали. Они существовали в одном пространстве, но в параллельных реальностях, разделённых пропастью шириной в одну пощёчину. Астер вёл себя с демонстративным безразличием. Он громко смеялся с другими ребятами из группы, флиртовал с девчонками, устраивал дурацкие выходки на уроках. Но его взгляд, обычно такой живогой, стал пустым и остекленевшим, когда он смотрел в сторону Эдди. Он не пытался заговорить. Не кивал. Просто игнорировал его, как будто того не существовало. Эдди был раздавлен. Сначала его переполняли стыд и желание всё исправить. Он пытался поймать взгляд Астера, подойти, что-то сказать. Но стоило ему сделать шаг, как Астер разворачивался и уходил, громко обсуждая что-то с кем-то другим. Это был чёткий, безжалостный, в голове Эда, сигнал: «Ты мёртв для меня». И вот в эту образовавшуюся вокруг Эдди зону уязвимости, тут же устремились Майкл и Тревис. Они всегда были гиенами, выискивающими слабость. Но раньше их сдерживала грозовая туча по имени Астер. Теперь же небо было ясным. И они вышли на охоту. Издевательства стали не просто грубыми, а изощрёнными и публичными. Они уже не ограничивались шепотом в коридоре. На уроке физкультуры, когда Эдди неуверенно подходил к канату, Майкл громко кричал через весь зал: «Эй, Пейдж! Не расплачься сейчас! А то без своего телохранителя вытирать будет некому!» Смех всего класса. В столовой Тревис «случайно» задел его поднос, и суп разлился по Эдди и по столу. «Ой, принцесса, руки дрожат от голода? Или от отсутствия твоего пса?» Они стали чаще «задевать» его в тесных коридорах — не били, но толкали плечом так, что он врезался в шкафчики, а его вещи летели на пол. «Проходи, проходи, не задерживай народ, у тебя же свидание с зеркалом, там себя пожалеть можешь». Самое страшное было не в самих действиях, а в глазах Астера. Он видел всё. Видел, как Эдди краснеет и сжимается, как Майкл хлопает его по спине с притворной «дружеской» силой, от которой Эдди чуть не падает. И ничего не делал. Он просто смотрел. Иногда с каменным лицом. Иногда с кривой усмешкой, которая, казалось, говорила: «Ну что, нравится твоя свобода от моего «контроля»?» Для Эдди это была пытка. Его щит исчез. И не просто исчез — он превратился в молчаливого свидетеля его унижений. Каждый взгляд Астера, полный ледяного безразличия, ранил сильнее, чем любая колкость Майкла. Он снова начал прятаться. В библиотеке, в дальних туалетах, приходил в школу в самый последний момент. Но Майкл и Тревис словно чуяли его страх. Они находили его. И каждый раз их выходки были чуть жёстче, чуть унизительнее. А Эдди не мог дать сдачи. Всё, что он умел, — это съёживаться и молчать, надеясь, что им надоест. Но им не надоедало. Потому что теперь это было безопасно. И потому что на их стороне была самая страшная сила — равнодушие его бывшего лучшего друга. Неделя спустя. Несчастный случай произошёл в школьной библиотеке. Тони, готовясь к тесту, достал из учебника по литературе закладку. Это была не просто закладка. Это был тот самый серый конверт. Он хранил его там, перечитывая иногда, как странный, трогательный артефакт. Но в спешке, собирая вещи после звонка, он сунул учебник в переполненный рюкзак, и конверт, невесомо скользнув между страниц, выпал на пол, под стол. Его не заметил ни Тони, ушедший на следующую пару, ни библиотекарь. Его нашёл Хантер. Тот самый «друг» Тони, его тень и главный поставщик школьных сплетен. Он пришёл в библиотеку за «источником» для очередной сводки слухов и, заметив на полу плотный конверт с именем «ТОНИ», поднял его из любопытства. Сначала он просто хотел отдать. Но конверт не был заклеен. Краешек письма выглядывал наружу. Искушение было слишком велико. Хантер огляделся, зашёл в туалет, заперся в кабинке и достал листок. Его глаза быстро пробежали по строчкам. Сначала он просто ухмыльнулся. Потом ухмылка стала шире. Это же золотая жила! Признание в любви! От этого бледного, странного новичка, Эдди, к самому Тони Делакроа! И самое главное — письмо было не каким-то дерзким, а невероятно трогательным, уязвимым. Идеальный материал для сплетни. Он не стал показывать письмо всем. Он сделал копию на телефон. Оригинал он позже незаметно подбросил обратно в рюкзак Тони, когда тот отвлёкся. А «информацию» начал распространять тихо, шёпотом, как и положено хорошему сплетнику. «Слышал, этот Эдди Пейдж влюблён в Тони. Написал ему любовное письмо, полное соплей. Тони, типа, держит его при себе, как диковинку». Слух пополз по школе, как ядовитый туман. Он достиг ушей Тревиса и Майкла на большой перемене, когда они курили за углом школы. Хантер, случайно проходивший мимо, «поделился» новостью как чем-то невероятно смешным. Тревис замер, его лицо, обычно выражающее лишь скуку или цинизм, исказилось сначала недоумением, а затем — медленной, злобной ухмылкой. Эдди. Гомосексуал. Влюблённый. Это была не просто слабость. Это была ахиллесова пята, о которой он и мечтать не мог. Его собственная, глубоко закопанная травма взвыла внутри, превращаясь в чистую, неразбавленную ненависть. Майкл же отреагировал проще — с животным, грубым хохотом. —Ну конечно! Мамина дочка и есть мамина дочка! — он выдохнул дым. — Только он мог влюбиться в такого зазнайку, как Тони. Ну что ж... теперь у нас есть чем его развлечь. Основательно. Они переглянулись. Прежние издёвки казались им теперь детской забавой. У них в руках был ключ. Ключ к самой уязвимой, самой болезненной точке Эдди. И они знали, что теперь, когда Астер самоустранился, им никто не помешает этим ключом воспользоваться. И они намеревались провернуть его в ране до тех пор, пока тот не сломается окончательно. Тревис и Майкл курили и смотрели на клубящийся в холодном воздухе дым. Но сегодня разговор вёлся тихо, с леденящей спокойной жестокостью. — Так значит, письмо, — протянул Майкл, выдыхая струю дыма. — Настоящее. Со всеми этими «ты невероятный» и прочей хуйнёй. Тревис кивнул, его пальцы нервно сжимали сигарету. —Да. Этот..Эдди... он правда это написал. — В его голосе сквозь презрение пробивалось что-то личное, острое, как заноза. — Я всегда знал, что с ним не так. С самого начала. Он... он пахнет страхом. И грязью. — Ну, теперь мы знаем, откуда этот запашок, — усмехнулся Майкл. — Сказал же тебе мой отец. Такие, как он — болезнь. Слабость, которая заражает. Надо её выжигать. — Выжигать, — безэмоционально повторил Тревис. Он смотрел куда-то вдаль, но видел не забор, а что-то из своего прошлого. — Раньше Астер мешал. Сейчас он сам его в грязь втоптал. Значит, всё чисто. Майкл хитро прищурился. —Значит, просто бить — скучно. Надо... точечно. Там, где больно. — Он написал про то, как «свет падает на синие волосы», — процитировал Тревис с ледяной, язвительной интонацией. — И про то, как он «морщит лоб». — Он фыркнул. — Значит, мы будем играть на этом. Показывать ему, какой этот Тони на самом деле «невероятный». И как он сам выглядит со стороны со своей лужëной глоткой. — И про его дядюшку-художника, — добавил Майкл. — Говорят, он к нему сбежал. В подвал какой-то. Значит, можем и там копнуть. Что он, типа, не только сам такой, но и в семье неблагополучный. Папашу своего, видать, довёл до белого каления, раз выгнал. Они молча докурили, обдумывая план. Это был не импульс. Это была стратегия. — Завтра начнём, — сказал Тревис, бросая окурок под ноги и растирая его подошвой. — В столовой. При всех. Посмотрим, как он будет «морщить лоб» от наших комплиментов. Майкл злорадно ухмыльнулся. —Жаль, Астера не будет рядом. Хотелось бы посмотреть на его рожу. — Астеру теперь похуй, — холодно констатировал Тревис. — Он сделал нашу работу за нас. Теперь наш черёд дожимать этого ублюдка. Чтобы он наконец понял своё место. В грязи. Где его разновидности и должны быть. Они встали и пошли назад к школе. Воздух вокруг них казался гуще и темнее. Они больше не были просто школьными хулиганами. Они стали палачами, вооружёнными самым страшным оружием — знанием чужой, хрупкой тайны и полным отсутствием всякого милосердия. И их жертва даже не подозревала, насколько глубоко они собираются воткнуть нож. То, что началось на прошлой неделе, быстро переросло в систематическую, изощрённую кампанию унижения, которая отравляла Эдди каждый день. Понедельник. Столовая. Тревис, проходя мимо стола, где сидел Эдди (один, так как Астер сидел в другом конце зала с громкой компанией), громко, на всю столовую, сказал Майклу: —Слышь, а где это твой братец, Джон? Опять, наверное, в уголке что-то рисует. Некоторые вот любят красиво выражать свои чувства. На бумаге. Майкл фальшиво вздохнул: —Да, братишка у меня... чуткий. Но хоть не строчит любовных посланий мужикам. Это уже диагноз.— Смех, который за этим последовал, был не таким громким, как раньше, но более язвительным. Эдди покраснел до корней волос, его пальцы вцепились в пластиковый поднос так, что побелели костяшки. Вторник. Коридор у кабинета физики. Майкл «случайно» толкнул Эдди так, что тот выронил учебники. Пока Эдди собирал их, Тревис наклонился и прошипел ему прямо в ухо: —Расслабься, поэт. Может, твой объект для вдохновения поможет собрать? А, нет, он же с Арией проект делает. Девушкой. Нормальной. Эдди замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Они знали. Как? Среда. Раздевалка после физ-ры. Пока Эдди переодевался, стараясь сделать это как можно быстрее, Тревис громко спросил у Майкла, глядя прямо на Эдди: —Майк, а твой отец что, правда говорил, что таких, как он, в армию не берут? Слишком, типа, нежные? —Не то слово, — ответил Майкл. — Говорил, это как болезнь. Можно заразиться. Лучше держаться подальше. На Эдди смотрели не только они.Смотрели другие ребята. И в их взглядах читалось уже не просто насмешка, а брезгливость, отстранение. Слух делал своё дело. Четверг. Урок литературы. Учительница попросила проанализировать стихотворение о неразделённой любви. Тревис, сидевший через ряд, негромко, но так, чтобы слышал Эдди и несколько человек вокруг, пробормотал: — «Я не умею говорить такие вещи...» — явно пародируя начало того письма. Потом фыркнул: — Зато писать умеет. Целыми трактатами. Эдди сидел, уставившись в учебник, но буквы расплывались перед глазами. Он чувствовал себя обнажённым. Ограбленным. Его самое сокровенное, что он доверил только Тони, теперь стало публичным достоянием, поводом для самых грязных шуток. Пятница. После уроков, у шкафчиков. Это была кульминация. Майкл и Тревис подловили его, когда почти все разошлись. —Ну что, Пейдж, — начал Тревис, блокируя ему путь. — Небось, ждёшь, когда твой синеволосый принц на белом коне прискачет и спасёт? — Его голос был тихим, ядовитым. — Расслабься. Ему, как и всем нормальным людям, на тебя плевать. Он просто не знал, куда деть твоё нытьё на бумаге. А теперь знает вся школа. И знает, что ты — больной уёбок, который путает дружбу с чем-то другим. Майкл стоял сзади, не давая отступить. — И знаешь что? — добавил он. — Твой бывший телохранитель, Астер, он-то хоть мужиком был. Понял, с кем дружил, и слился. Умный парень. Эдди не ответил. Он просто стоял, опустив голову, чувствуя, как стены коридора смыкаются вокруг него. Его мир, такой хрупкий и светлый всего месяц назад, рухнул окончательно. Его тайна была выставлена на посмешище. Его друг отвернулся. А те, кого он боялся всегда, теперь знали, как ударить по самому больному, и делали это с хладнокровной жестокостью. Он не плакал. Внутри была только ледяная, беззвучная пустота. Он просто развернулся, оттолкнул Тревиса и побрёл прочь, не зная куда. У него не было больше ни дома в старом смысле, ни убежища в лице Астера, ни даже иллюзии взаимности с Тони. У него не было ничего. Дорога домой была слепым, рыдающим бегом. Воздух рвал горло, слёзы заливали лицо, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей, удушающей боли внутри. Он ворвался в мастерскую, проскочил мимо Клауса, который что-то кричал ему вслед, взлетел в свою комнату и захлопнул дверь на ключ. Он стоял посреди комнаты, трясясь от рыданий, которые уже не издавали звука. В ушах гудели слова: больной уёбок... диагноз... заразиться... Астер умный... на тебя плевать... Его взгляд упал на письменный стол. На нём лежали разбросанные школьные принадлежности. И среди них — новый канцелярский нож. С тонким, острым, блестящим лезвием. Клаус купил его на днях для поделок. Тихо. Совсем тихо стало внутри. Рыдания прекратились. Осталась только ледяная, кристально ясная пустота и желание сделать эту внутреннюю боль осязаемой. Наказать это тело, которое было таким слабым. Это сердце, которое было таким глупым. Эти глаза, которые видели то, чего не было. Он взял нож. Пластиковая ручка была холодной. Он сел на край кровати, закатал рукав тёмно-синего свитера. Его предплечье, бледное, с едва зажившими старыми царапинами, лежало перед ним как чистый лист для последнего, самого честного признания. Первый разрез был... острым. Чистым. Лезвие вошло в кожу легко, почти без сопротивления. Сначала была лишь тонкая белая линия. Потом она наполнилась алым. Кровь. Она выступила не сразу, а медленно, толчками, следуя за ритмом сердца, которое он так ненавидел. Боль пришла секундой позже — острая, жгучая, реальная. И это было облегчением. Он провёл лезвием ещё раз. Рядом. Параллельно. Ещё один ручеёк алого на белоснежной коже. Потом он перестал думать о параллельности. Он просто резал. Короткими, резкими движениями. Вверх, вниз, по диагонали. Каждый разрез был криком, который он не мог издать. Каждая струйка крови была слезой, которую он не мог выплакать. Кровь не просто сочилась. Она текла. Тёплые, липкие ручейки сплетались в причудливый, ужасающий узор на его коже, капали на тёмное покрывало, оставляя тёмно-багровые пятна. Он смотрел на это месиво — на пересекающиеся алые линии, на вздувающиеся капли, на бледную кожу вокруг, которая теперь казалась ещё белее, почти синюшной. Это было красиво в своей ужасающей правде. Это была его боль. Наружу. Он перешёл на другую руку. Там было чище. Он резал глубже, отчаяннее, будто пытался добраться до кости, до самого источника этого невыносимого чувства, чтобы вырезать его к чертям. Рукава свитера промокли насквозь, стали тяжёлыми и тёплыми. Запах — медный, резкий, металлический — заполнил комнату. Не было страха. Не было мыслей о том, что он делает. Был только ритм: взмах — боль — кровь. Взмах — боль — кровь. Это был его единственный способ закричать. Его единственный способ сказать миру, как ему больно. Потому что слова уже ничего не значили. Осталась только эта простая, первобытная грамматика лезвия и плоти. Он сидел, сгорбившись, истекая кровью на своё новое, синее, звёздное покрывало, и впервые за эту неделю чувствовал странное, пугающее спокойствие. Боль снаружи наконец-то догнала боль внутри. И теперь, возможно, она сможет её пересилить. Или просто уничтожить всё вместе.