Мир, увиденный сквозь стекло.

Майкл и Тревис втретились, как два раненых шакала, почуявших общую опасность. Место выбрали подальше от чужих глаз — за зарослями голых кустов сирени, где скамейка была полуразрушена, а свет от фонаря почти не достигал. Майкл выглядел, как потускневшая обложка. Его знаменитые красные волосы, обычно уложенные с дерзким беспорядком, сегодня были сбиты набок и казались тусклыми, почти грязными. На левом виске и скуле цвел огромный, откровенный синяк — переходящий от лилового к жёлто-зелёному. Не боевой шрам, а клеймо, метка унижения. Его обычно надменное, скульптурное лицо — с высокими скулами и прямым носом, которым он так гордился, — было перекошено не столько от физической боли, сколько от затаённой, дикой ярости. Под левым глазом лопнул капилляр, оставив красное пятнышко. Он сидел, сгорбившись, в дорогой, но теперь помятой куртке, и его взгляд, обычно насмешливый и оценивающий, метался по земле, словно выискивая ответы среди окурков и прошлогодней листвы. На его изящных, длинных пальцах, которые он так любил демонстрировать, обхватывая руль отцовского внедорожника, были ссадины — от удара о раковину. Он нервно теребил расстёгнутый ремешок на запястье, тот самый, с металлической пряжкой, которым он так любил «разговаривать». Тревис, сидевший напротив, был его полной противоположностью и дополнением. Его классическая, почти скандинавская красота — блондинистые, идеально ровные волосы, падавшие на высокий лоб, голубые глаза, правильные черты лица — сегодня была искажена постоянной, глубокой хмуростью. Его брови были сведены в одну напряжённую линию, губы плотно сжаты, отчего в уголках рта залегли резкие складки. Он не был избит физически, но напряжение сковало его, как панцирь. Он сидел, засунув руки в карманы простой чёрной пуховки, и его плечи были неестественно подняты к ушам. В его взгляде, устремлённом куда-то поверх головы Майкла, читалась не ярость, а холодный, расчётливый страх и злость. Он был тем, кто продумывал подлости, а не просто исполнял их. И сейчас он осознавал, что их гениальный, по его мнению, план обернулся катастрофой. — Он с ума сошёл, — прошипел Майкл, не глядя на Тревиса. Его голос, обычно громкий и уверенный, был хриплым, сдавленным. — Полный псих. Вцепился, как... как какая-то тварь. И знаешь, что он сказал? Про отца. Про мои... запасы. Тревис медленно перевёл на него взгляд. Его голубые глаза в полумраке казались почти серыми, ледяными. —Я знаю. Он заходил ко мне. Не бил. Просто... постоял в дверях. Сказал: «Жди повестку. И передай своему отчиму-полковнику, что его пасынок не только гомиков избивает, но и сомнительные статьи в раздевалке хранит». — Тревис сглотнул. Лицо его дрогнуло. Эрик был для него не отчимом, а судьёй, палачом и главным страхом в жизни, если дело казалось закона. — Откуда он знает? Откуда он ВСЁ знает? — Эта тварь, Джон! — Майкл ударил кулаком по спинке скамейки, тут же сморщившись от боли в ссаженных костяшках. — Он всё сдал! И эти чертовы камеры... я же говорил, надо было через забор! — Говорил, — сухо отрезал Тревис. — Но кому-то же надо было «посмотреть ему в глаза, пока он ждёт своего Астера». Поработать на публику. В его голосе звучал неприкрытый упрёк. Майкл вздрогнул, как от удара. —Ты что, меня обвиняешь?! —Я обвиняю идиотский сценарий, который привёл нас к тому, что у Томсона есть полное досье! — голос Тревиса сорвался на тихий, но яростный шип. — Он не просто злится. Он методичен. Он собрал всё. Свидетелей. Показания. Даже эту дурацкую записку! Он идёт к директору. В полицию. Они замолчали. В тишине парка было слышно лишь далёкий лай собаки и шорох ветра в голых ветвях. Страх, густой и липкий, висел между ними. — Что... что нам делать? — наконец спросил Майкл, и в его голосе впервые зазвучала не мальчишеская бравада, а детская, беспомощная тревога. Он потрогал свой синяк. Тревис долго молчал, его мозг лихорадочно работал. —Отрицать. Всё. Говорить, что Джон врёт, что он сам всё подстроил, чтобы нас подставить. Что камеры ничего не доказывают — мы просто гуляли. Что у Эдди и так были проблемы, он сам виноват. — Он говорил механически, но без былой уверенности. — Но... это слабо. Слишком много всего. — Может... извиниться? — нерешительно пробормотал Майкл. Тревис фыркнул, но в его фырканье не было насмешки, только горечь. —Ты серьезно? Перед Астером? После того как он тебе лицо разбил? Он не примет извинений. Он хочет крови. Законной или нет. Он поднялся, скинув с колен несуществующую пыль. —Надо звонить отцам. Моему... твоему. Говорить, что это провокация. Что нас оклеветали. Что Эдди и Астер — неадекватные гомосеки, которые мстят. Это единственный шанс — оказать давление раньше, чем они передадут своё досье. Майкл смотрел на него снизу вверх. Его модельная внешность теперь выглядела жалкой и разбитой. Синяк пульсировал. —А если не поверят? —Тогда, — Тревис впервые посмотрел на него прямо, и в его ледяных глазах отразилась вся глубина их падения, — тогда нам конец. Тебя поставят на учёт. Меня... меня Эрик, скорее всего, сдаст в военное училище с закрытым режимом. Или мать вышлет к бабке на край света. Это будет лучшее, на что мы можем надеяться. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его прямая спина и гордая осанка были теперь лишь жалкой пародией на уверенность. Майкл остался сидеть на сломанной скамейке один, с синяком на красивом лице, который теперь был его личным щитом позора. Он смотрел вслед уходящему Тревису, своему последнему союзнику, и понимал, что их маленькая, жестокая империя страха рухнула в одно мгновение. Не из-за учителей или полиции. Из-за тихого, незаметного парня, который внезапно оказался не таким уж тихим.