Мир, увиденный сквозь стекло.

Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя на больничном полу полосатые тени. Эдди сидел, прислонившись к подушкам. Синяки на его лице начали желтеть по краям, придавая лицу болезненный, но уже не такой призрачный вид. Левая рука в гипсе, ребра стянуты тугой повязкой. Он смотрел в окно, но взгляд его был не пустым, а скорее отстраненным, будто он все еще наполовину здесь, наполовину — в том холодном дворе. Дверь открылась. Вошел Астер. Он был чистым, но выглядел изможденно, с темными кругами под глазами. В руках он держал не цветы и не фрукты, а ту самую папку Клауса. — Привет, — тихо сказал Астер, останавливаясь у кровати. Эдди медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни прежней ярости, ни ледяного безразличия. Была усталая настороженность. — Привет, — хрипло ответил Эдди. Астер подвинул стул, сел. Положил папку на колени. —Как... как ты? —Живой, — коротко ответил Эдди. Потом, после паузы, добавил: — Спасибо. Что нашел меня. —Не за что, — пробормотал он, глядя на папку. — Вернее... за то, что не пришел раньше, надо извиняться. Но я не буду. Я лучше покажу, что сделал. Он открыл папку. Достал листы. —Это — распечатка показаний Джона. Он всё рассказал. Как они его заставили, про записку. —Джон... — имя прозвучало у Эдди беззлобно, с оттенком жалости. —Он не виноват. Не больше, чем я, — резко сказал Астер. — Но он дал показания. И это — показания свидетелей, которые видели, как Тревис подбросил записку. А вот это — выписка с камер. Они выходят и заходят без тебя. Он клал лист за листом на пододеяльник перед Эдди. Каждый лист был кирпичиком в стене доказательств. — А это, — Астер сделал паузу, — мои собственные заметки. Что говорили, когда, кто что видел. Всё, что я смог собрать. Эдди молча смотрел на бумаги. Его пальцы с тонкой, бледной кожей дрогнули, коснулись края листа с показаниями Джона. —Зачем? — спросил он тихо. — Ты же... ты же ненавидел меня. — Нет, — голос Астера сломался. — Я ненавидел, что ты меня не слушаешь. Ненавидел, что ты выбрал его, а не нашу дружбу. Ненавидел, что ты ударил меня. Но ненавидеть тебя... я не смог. Даже когда очень хотел. Он посмотрел прямо на Эдди. —И когда я увидел тебя там... в грязи... всё, что казалось важным, просто испарилось. Осталось только это, — он ткнул пальцем в папку. — И обещание, которое я дал тебе, пока ждал скорую. Эдди опустил глаза. Дышал он неглубоко, видимо, ребра еще болели. —Что ты собираешься делать с этим? — он кивнул на папку. —В понедельник идем с этим к директору. И в полицию. Уже договорился с Клаусом. У него есть знакомый юрист. Майкл и Тревис не отделаются выговором. Им грозит реальная статья за причинение тяжких телесных. И... — Астер запнулся. —И что? —И я уже поговорил с Майклом. По-своему. Эдди поднял на него взгляд, и впервые за долгое время в его глазах что-то ожило — не страх, а удивление и смутная тревога. —Что ты сделал? —Ничего такого, чего бы он не заслужил, — уклончиво сказал Астер. — Просто дал понять, что времена изменились. Что у тебя есть защита. И что если он или Тревис посмотрят на тебя косо, следующая папка будет для его отца, с подробным отчетом о всех его мелких и крупных пакостях. Наступила тишина. Эдди переводил взгляд с папки на Астера и обратно. Казалось, он пытался осмыслить масштаб того, что для него сделали. —А Джон? — наконец спросил он. —Его не тронут, если он будет сотрудничать. Он жертва не меньше твоей. Просто сломался раньше. Эдди кивнул. Он снова посмотрел в окно, на солнечные полосы на полу. —А... а Тони? — спросил он так тихо, что Астер еле расслышал. Астер сжал губы. Тони приходил в больницу каждый день, но Эдди отказывался его видеть. Клаус вежливо, но твердо просил его не настаивать. —Он... он сходит с ума от вины. Приносит цветы, книги. Стоит под дверью. Но это твое решение, видеть его или нет. Я... я не буду лезть. Не в этом. Эдди закрыл глаза. Казалось, он взвешивал что-то очень тяжелое внутри себя. —Я не знаю, — наконец признался он. — Я не знаю, что со всем этим делать. С этой папкой. С тобой. С... со всем. Астер осторожно положил свою руку поверх его здоровой руки — не сжимая, просто касаясь. —Ничего не делать. Сначала — выздоравливать. Потом — посмотрим. Я... я никуда не уйду. Даже если ты снова скажешь мне уйти. Потому что я уже пробовал. И это чуть не кончилось... вот этим, — он кивнул на его гипс и синяки. — Так что придется терпеть меня. Уголок рта Эдди дрогнул. Не улыбка, но, что-то очень близкое к ней. Первая трещина в ледяной скорлупе. — Ладно, — прошептал Эдди. — Терпеть. Попробую. Астер почувствовал, как с его плеч спадает тонна невидимого груза. Битва еще не была выиграна. Впереди были разборки в школе, полиция, впереди была долгая и мучительная реабилитация — и физическая, и душевная. Впереди были сложные разговоры с Энтони. Но самое главное — он вернул своего человека. Не прежнего, наивного Эдди, а израненного, но живого. И он сидел рядом с ним, и они смотрели на одну и ту же папку с уликами, и впервые за много недель они были по одну сторону баррикады. Астер достал из кармана папки последний листок — не улику, а распечатку старой, смешной фотографии их с Эдди и Бубликом в домике на дереве, летом. Он положил ее поверх всех официальных бумаг. — Чтобы помнить, — просто сказал он. — Ради чего всё это. Эдди посмотрел на фото, и его глаза наполнились влагой. Он не заплакал. Но он наклонил голову и тихо прислонился к плечу Астера. Неловкий, осторожный жест, учитывая его ребра и руку в гипсе, но это было всё, что ему сейчас было нужно. И всё, что нужно было Астеру. Они сидели так, в тихой больничной палате, пока солнце за окном медленно смещало свои полосы, отмечая течение времени. Время, которое, наконец, потекло вперед, а не по замкнутому кругу боли. Дорога к выздоровлению будет долгой. Но теперь они шли по ней не в одиночку.