Когда наступит Рождество | When Christmas Shall Come

И если они послушны, добры и милы,

Он узнает, где живут, и решит без сомненья,

Что, когда Рождество в морозном декабре придёт,

Он их не забудет, непременно навестит;

И с собой у него всегда будет мешок с игрушками

Для милых девочек и славных мальчиков.

«Санта-Клаус и его дела», Джордж П. Уэбстер

24 декабря, 1870 Утро — Санта? — спросила Бонни, вцепившись в штанину Ретта. — Ещё нет, дорогая, — ответил он, подхватывая её на руки и поднимая высоко над головой. Малышка взвизгнула от восторга. — Санта не придёт до вечера. — Неужели нельзя поиграть с ней где-нибудь в другом месте? — раздражённо бросила Скарлетт. — Я не могу сосредоточиться на цифрах из-за всего этого шума. — Ты что, собралась работать даже на Рождество, моя дорогая? — осведомился Ретт с тщательно отмеренной бесстрастностью в голосе, нежно прижимая Бонни к груди. — Ещё не Рождество, а Эшли запутал эти счета в ужасный клубок... — Маленький джентльмен всё ещё не разобрался в своей бухгалтерии? Ретт равнодушно наблюдал, как Скарлетт на миг прижала ладонь ко лбу, а потом поспешно убрала руку, бросив на него косой взгляд. — Санта! — вскрикнула Бонни, подчёркивая требование крошечным кулачком по груди Ретта. Ретт рассмеялся и зарылся поцелуем в непослушные кудри дочери. На миг он поймал взгляд Скарлетт поверх головы ребёнка, а потом отвернулся. — Ещё нет, — засмеялся он. — Ты же знаешь, что должна спать, прежде чем Санта придёт в гости. Но Бонни, которой ещё не исполнилось и двух лет, была слишком мала, чтобы понимать, что значит ждать. «Санта!» легко затмило «Нет!» как её любимое восклицание. «Санта, папа, сейчас!» — повторила она, подчёркивая слова острыми кулачками. Даже Ретт, слепо влюблённый в свою своенравную дочь, почувствовал, что терпение его начинает таять. Его обычные способы справляться с требованиями Бонни — всегда, всегда уступать им — здесь не срабатывали. Он предложил ей ранний подарок, куклу в коробке почти с неё размером, но вместо того чтобы открыть её, она подхватила коробку на руки и помчалась на коротеньких ножках, зовя Санту. Ретт рассмеялся, забавляясь, пока она не потеряла хватку на коробке, уронила её у верхней ступеньки лестницы и не полетела следом — чуть не скатившись по длинному пролёту. Если бы он не следил за ней так внимательно, если бы не оказался рядом, чтобы подхватить её... Бонни, похоже, нисколько не встревожилась этим происшествием. Она вопила, плакала и яростно вырывалась из его рук, отказываясь успокаиваться и продолжая звать своего Санту. Ему удалось утихомирить её только перечитав заново историю, которая и зажгла всю эту одержимость, — «Санта и его дела». Добросердечная мать Ретта прислала книгу в подарок вместе с письмом, где с мастерской деликатностью выражала разочарование тем, что до сих пор не познакомилась с младшей внучкой. Бонни зачаровали яркие иллюстрации, и она мгновенно влюбилась в идею толстого старого джентльмена, который принесёт ей подарки. Каким-то образом этот бородатый незнакомец в считаные часы затмил даже её отца, хотя Ретт никогда ещё не отказывал ей ни в чём, чего она желала. Во время третьего прочтения книги после той близкой беды на лестнице Бонни наконец уснула. Двигаясь медленно, стараясь не разбудить её, Ретт перенёс малышку в низкую кроватку и укутал. Теперь она сможет поспать в тишине; других детей в детской не было. После рождения Бонни Уэйд и Элла стали уносить свои игрушки в бальный зал, который пустовал всё дольше и дольше. Ретт помедлил, разглаживая одеяло на плечиках Бонни. Он мог подняться по лестнице в просторный бальный зал и присоединиться к старшим детям. Мог спуститься вниз и подразнить свою раздражающую жену. Но эта забава потеряла всякую привлекательность после рождения Бонни. Он взял книгу о Санта-Клаусе и лениво перелистал страницы, разглядывая изображения толстого старика в меховом костюме, с пышной бородой и лысиной на макушке, пока в голове не начала формироваться идея. Осторожно подсунув книгу под одеяло рядом с Бонни, Ретт провёл рукой по её кудряшкам и вышел из комнаты. Он спустился по лестнице, на миг задержавшись внизу, чтобы заглянуть в гостиную, где Скарлетт всё ещё склонилась над своим бюро. Он видел, как она шевелит губами, проводя тонким пальцем по открытой бухгалтерской книге. Клубок, который наворотил Эшли, займёт её на весь день и добрую часть сочельника, если Ретт или Мамушка не погонят её к столу на ужин. Ретт опёрся плечом о дверной косяк и окликнул её. — Я ухожу, миссис Батлер. Скарлетт даже не подняла глаз, но отмахнулась от него взмахом бледной руки. 24 декабря День Чёрт бы побрал это Рождество, и чёрт бы побрал Ретта! Скарлетт с тоской подумала о бутылке бренди, спрятанной в её комнате, в запертом ящике, который Мамушка никогда не трогала, а Ретт... — Папочка! — Мысли прервал требовательный визг Бонни. Пауза — и за ним последовало: — Санта! Этот припев сведёт Скарлетт с ума, если Ретт не найдёт дорогу домой поскорее. Она развернулась, подбрасывая девочку на бедре, хотя оно уже начинало ныть вместе с руками. Бонни была крепышкой, куда крепче, чем Уэйд или Элла в её возрасте. И упорства в ней было куда больше, а маленькая челюсть уже показывала поразительное сходство с челюстью Джералда, когда та хотела чего-то. — Папа скоро вернётся, — сказала Скарлетт, больше отрывисто, чем успокаивающе. Она понятия не имела, вернётся ли Ретт скоро или вообще. Она не удивилась бы, если бы он загулял на всю ночь даже в сочельник. Его попытки вновь втереться в благовоспитанное общество Атланты не удерживали его от визитов к Белль Уотлинг, и она это знала. Не раз она встречала его глубокой ночью — или очень ранним утром, — когда он только возвращался домой, пропахший алкоголем, прогорклым дымом и резкими духами. Исчезли те уютные запахи тёплого табака, кожи, лошадей и виски, что когда-то витали вокруг него. Эти новые, горькие ароматы заставляли её отшатываться — и всё же... иногда, когда его галстук был ослаблен, а верхние пуговицы расстёгнуты, она ловила взгляд на его груди и вспоминала ту последнюю ночь в Новом Орлеане, и другие ночи, что за ней последовали... — Санта! — повторила Бонни. Ох, чёрт бы побрал Ретта за эту дурацкую книжку с историей! — Хочешь поиграть с Эллой? — спросила Скарлетт, надеясь отвлечь ребёнка. — Нет, — твёрдо ответила Бонни. — Играть Санта. — Нельзя, — ответила Скарлетт, резче, чем хотела. Она сделала вдох и попробовала снова, вливая в голос мёд, который никогда не подводил с кавалерами. — Милая, Санта не принесёт твои подарки, пока ты не уснёшь сегодня вечером! — Нет, — опровергла Бонни. — Бонни, только хорошие девочки получают подарки. Не сделаешь ли то, о чём просит мама? Элла с радостью поиграет с тобой, — она почти умоляла, с лёгким уколом вины. Элла вовсе не любила играть с требовательной младшей сестрой, для которой делиться было делом нелёгким. — Мама тоже поиграет, — добавила она импульсивно, ослеплённая кратким видением мирной домашней сцены, которая встретит Ретта по возвращении. Было бы приятно показать ему, что он ошибается насчёт её материнских талантов. Она может справляться с детьми не хуже, чем он думает. Просто раньше у неё не было времени — и он никогда не давал ей шанса доказать это, монополизировав Бонни. — Санта! — ответила Бонни, ни на йоту не смягчая сопротивления всему, кроме своих чётко выраженных желаний. «Я сожгу эту книгу, — яростно подумала Скарлетт. — Сожгу и высыплю пепел на голову Ретту. Я...» — Папа! — завопила Бонни прямо в ухо Скарлетт, внезапно вывернувшись в её руках. Стараясь не упустить девочку, Скарлетт повернулась в сторону её тянущихся ручек. Ретт вошёл в детскую длинным, уверенным шагом и выхватил дочь прямо из рук Скарлетт с собственническим видом, который заставил её кровь вскипеть. Он всегда вёл себя так, будто Бонни принадлежит ему, и только ему, словно забывая, что без Скарлетт у него и ребёнка-то не было бы. — Значит, ты дома, — коротко сказала она. — Рада меня видеть, моя кошечка? — Он отвлёк Бонни ярко-синей атласной ленточкой. — Удивлена. Не в твоих привычках возвращаться так рано, раз уж ушёл. — Она ответила с нажимом. — Сегодня сочельник, — холодно улыбнулся Ретт. — Время чудес, полагаю. — Не буду задерживать дыхание. Скарлетт почувствовала, как поле битвы под ней сдвигается, грозя сбросить в неведомую область. Его лицо было как всегда бесстрастно, но в словах сквозила какая-то острота, которую она не могла разобрать. Месяцами она избегала ссор с Реттом. Слишком много опасных тем, и даже в этом безобидном обмене репликами она чуяла ловушку. — Мне нужно переодеться к ужину, — отрывисто ответила Скарлетт, не дожидаясь ответа, и вышла из комнаты, ища убежища в своей спальне. 24 декабря Сочельник Роскошный рождественский ужин мог бы накормить половину старой гвардии. Скарлетт всегда накрывала стол с чрезмерной щедростью — верный признак того, что воспоминания о лишениях так и не отпустили её, — но на Рождество она превосходила саму себя. Сегодня это казалось особенно расточительным, потому что никто в семье не выказывал и намёка на аппетит. Ретт был занят Бонни, которая то и дело разражалась капризами и вспышками гнева, требуя Санту; Скарлетт то леденела, то раздражалась; а непрестанные нытьё Бонни и холодная напряжённость между Скарлетт и Реттом лежали камнями на маленьких животиках Уэйда и Эллы. Тем не менее Ретт был весел, когда подхватил Бонни на плечо для короткого «поездки» наверх в детскую. Он чуть не засвистел, уверенный, что его план так хорошо удовлетворит дочь, что они даже избегнут одной из тех истерик, которые в последнее время начали возникать перед сном. В детской Ретт передал ребёнка Присси, и в считаные мгновения там разразился настоящий ад. Ретт остался невозмутимым перед этим хаосом. Бонни вопила и яростно сопротивлялась попыткам Присси переодеть её ко сну. Буря её вспышки окончательно вывела из равновесия робкую Эллу; а чувствительный Уэйд, как ни старался быть «маленьким мужчиной», как часто увещевала его мать, сам был на грани слёз от отчаяния. Ретт просто поцеловал дочь в макушку и оставил слугам восстанавливать порядок, как уж смогут. Когда он шёл по коридору к своей комнате, Скарлетт появилась у него за спиной. — Это всё твоя вина! Ты её избаловал. Уэйд и Элла вообще не смогут заснуть сегодня из-за её воплей — и ты знаешь, что она не остановится. Ты даёшь ей всё, чего она хочет, и на этот раз не можешь, и посмотри — послушай! — что ты наделал. — Где же твой рождественский дух, моя крошка? — спросил Ретт с улыбкой, игриво ущипнув её за подбородок. Скарлетт замерла с открытым ртом, пальцами касаясь горячего кружка кожи, где побывала его рука. Она стряхнула шок от прикосновения Ретта и вновь обрела голос. — Рождественский дух? О чём ты говоришь? Ради бога, Ретт — она так себя ведёт, потому что ты её балуешь! Она устраивает скандал и получает всё, чего хочет! — Интересно, от кого она это взяла, — язвительно заметил Ретт, переступая порог своей комнаты. Скарлетт помедлила миг, колеблясь в дверях, но — как всегда с ней — гнев пересилил всё. — Ты её поощряешь! — огрызнулась она, входя в его комнату с напряжёнными плечами. Она не бывала в этой комнате с тех пор, как он переехал из супружеской спальни и сделал эту своей. Не обращая на неё внимания, Ретт начал развязывать галстук. — Ей нужна дисциплина, Ретт! Она... Скарлетт осеклась. Ретт продолжал игнорировать её, быстро расстёгивая сюртук и жилет и по одному перекидывая их через стул. Он расстегнул брюки и добавил их к куче отброшенной одежды. За спиной раздался сдавленный звук, выдавая, что Скарлетт всё ещё здесь, и наконец он поддался неукротимому любопытству и взглянул в её сторону. Её острые щёки пылали румянцем, рот был открыт, словно она застыла посреди тирады. Несмотря на себя, Ретт почувствовал, как внутри что-то шевельнулось — чувство, которое он пытался заглушить месяцами — больше года! Он провёл много лет, зарывая свои чувства к ней, пряча их от её разрушительной натуры, выжидая. Этот последний год был другим — словно пытка хоронить тело, которое не желает оставаться мёртвым. В неосторожный миг оно всегда грозило вырваться на поверхность, эта нежеланная и непризнанная любовь. В миг вроде этого, когда её равнодушие и презрение не проявлялись, так соблазнительно было поверить, что настоящее чувство предлагается. Но нельзя забывать, что это Скарлетт, чьи истинные чувства вращались только вокруг Эшли Уилкса. — Она? — переспросил Ретт, его бесстрастный тон бросая ей вызов отыскать оброненную нить её вспышки. Он потянулся к кальсонам на кровати. — Что ты делаешь? Ретт встряхнул красный фланелевый костюм. — Делаю? — переспросил он с притворным неведением, натягивая кальсоны. Они были женскими, но, должно быть, принадлежали какой-то полной старой матроне. Талия была широкой, но с его ростом кальсоны заканчивались где-то ниже колен и далеко не дотягивали до щиколоток. Неожиданно Скарлетт рассмеялась вслух: — Правда, Ретт, что ты делаешь? Ты выглядишь как дурак! — Просто проникаюсь рождественским духом, — сказал он, натягивая высокие чёрные сапоги, которые скрыли короткость кальсон. — Ты не говоришь ничего осмысленного, — упрекнула она, но в голосе не было той жёсткости, что так часто звучала. Ретт ответил тем же, ухмыльнувшись ей без насмешки или злобы. — И ты выглядишь... — Как дурак? — Ретт надел тёмно-красный смокинг. — Смешно, — мягко парировала она, с ухмылкой, которая обнажила её ямочки. Ретт отвернулся, ища шляпу, и услышал шелест юбок Скарлетт, когда она тоже двинулась. — О, Ретт, ты же не... — Хм, моя кошечка? — Он склонился перед зеркалом и нахлобучил забавную меховую шляпу на голову. Он скорчил рожу. Она определённо ему не шла. Но ради Бонни... — «Ибо он никогда не пил ни бренди, ни вина», — прочла она. — Не скажу, что роль тебе подходит. — Ты так не думаешь? — Ретт повернулся, чтобы показать ей полный эффект своего наряда. — Разве ты не должен быть толстым? Рот Ретта искривился в кривой ухмылке. — Ах, ты права. — Скарлетт покраснела и опустила взгляд на тонкую книжку. Интерес Ретта вновь шевельнулся, и он шагнул к ней. Быстрыми пальцами Скарлетт перелистывала страницы истории. — Тебе лучше подошла бы роль лиса, — пробормотала она. Ретт придвинулся так близко, что его грудь прижалась к её плечу сзади, когда он наклонился прочесть страницу, которую она держала открытой. — Грешника? В ответ Скарлетт быстро отстранилась от него. Ретт сделал вдох и, отведя взгляд, упал глазами на подушки в изголовье кровати. Он схватил одну и запихнул её под куртку. — Ну, моя дорогая, — проговорил он, поправляя посадку своего нового живота, — это было бы уместно. Я — лис... а ты — лисица. — Не будь грубым, — пожаловалась Скарлетт. — Я думаю, я почти готов разносить подарки хорошим девочкам и мальчикам — я определённо не вижу здесь ни одной. — Ты просто выглядишь так, будто надел... дурацкий костюм. — Ретт приподнял бровь и с забавой наблюдал, как она снова покраснела. — Я имею в виду, ты выглядишь как ты сам в смешной одежде. Даже Бонни не обманешь. — Как ты проницательна сегодня вечером. Я чуть не забыл завершающий штрих. — Ретт, ты же не... о боже, Ретт. — Она снова рассмеялась, с восхитительным весельем, которого Ретт не слышал месяцами. На самом деле, если быть честным с собой, она не смеялась так с тех пор, как они вернулись из медового месяца — или, возможно, с тех пор, как переехали в этот чудовищный дом. Конечно, было немного юмора тем летом в отеле. Да, подумал он, завязывая тесёмки белой бороды за головой, не всё пошло наперекосяк до дома. Он не доводил честность до того, чтобы разбирать свою собственную вину в этом. — Тише, моя дорогая, — сказал он, улыбаясь сквозь зудящую бороду, — ты поминаешь имя Господа всуе? — Чепуха, — фыркнула она. — Ты знаешь, что тебе на это наплевать. Ретт приподнял бровь, но воздержался от того, чтобы указать, что она-то должна заботиться. Её хмурый взгляд показал, что она и так его поняла. Протянув руку, он коснулся её щеки и провёл большим пальцем по гладкой коже. Он не касался её по-настоящему — кроме вежливого локтя, когда они шли к ужину, или краткого спуска из кареты — с тех пор, как она выдала свой эдикт и прервала их супружеские отношения. Но каким-то образом этот миг — этот нелепый миг, потому что она была права насчёт костюма — вернул более счастливые времена. Их медовый месяц, когда он осмелился надеяться, что его азартная игра окупится. Он определённо не был так глуп, чтобы снова попасть в эту ловушку. Это была просто... ностальгия. Возможно, рождественский дух. Рот Скарлетт обмяк, губы слегка приоткрылись. Уже не хмурясь, она смотрела на него почти ошеломлённо, её соблазнительно раскосые глаза широко распахнуты в сложной смеси чувств. Он увидел удивление, недоумение и... — Как я выгляжу теперь? — спросил Ретт, отстраняясь. Что бы ни было причиной, это делало его мечтательным, и костюм костюмом, но он не будет смешон. Скарлетт скрестила руки на груди и отступила. — Как дурак. — Вот тебе и рождественский дух, — вздохнул он и, подхватив мешок, вышел из комнаты. Скарлетт невольно последовала за ним. Он правда выглядел как дурак, совершенно нелепо в этом красном наряде, который не подходил, с комковатым животом от подушки и меховой шляпой, похожей на жёлудь. Где, чёрт возьми, он нашёл это за один день? Отставая от Ретта на несколько шагов, она слышала восторженные визги детей, когда он вошёл в детскую. Её шаги замедлились. Вдруг она почувствовала себя неловко и не к месту, чувство, которое она попыталась стряхнуть с негодованием — в конце концов, это её дом! — вспышка жара которого пронесла её через дверь, прежде чем угаснуть. Они составляли милую картинку — радостная маленькая сцена в центре комнаты идеально вписалась бы в иллюстрации той книги от свекрови. Смешной костюм Ретта был как раз впору, и дети — от восторженной Бонни до более робко любопытной Эллы и даже Уэйда — явно были в восторге. Разве Уэйд не слишком взрослый для такой чепухи? — кисло подумала Скарлетт. Она снова скрестила руки на груди, но хотя её гнев пугал обоих старших детей, никто из счастливой группы не заметил её на краю большой комнаты. Без искры, чтобы зажечь готовый порох её гнева, Скарлетт, как ни старалась, не могла раздуть себя в настоящий праведный гнев на Ретта. Ему следовало бы стыдиться — она бы стыдилась, если бы друзья узнали, — ни один мужчина не должен заходить так далеко ради ребёнка! Это немужественно. И всё же, глядя на него, даже с этим нелепым фальшивым животом, трудно было найти в Ретте что-то немужественное. Подушка скрывала его живот, но ничто не маскировало силу его груди и плеч. Куртка не совсем подходила, или, возможно, набивка под ней натягивала ткань, потому что она слишком туго обтягивала его ширину. Скарлетт медленно отступила, пока её спина не упёрлась в стену детской. Она сжала руки, впиваясь пальцами в предплечья. Это была плохая неделя для кошмаров, по какой-то причине — вот и всё. Вот почему она вспоминала, каково это — быть утешенной Реттом, быть в его объятиях и укрытой за стеной его груди, когда сны мучили её. Она определённо не скучала по нему. Эта дистанция между ними, которая его нисколько не беспокоила, была именно тем, чего она хотела. К тому же, было совсем не к лицу торчать здесь в детской, не частью розыгрыша Ретта или радостного веселья детей. Быстро и тихо Скарлетт вышла из комнаты. После того как он опустошил мешок Санта-Клауса и убедил детей, что пора спать, Ретт мягко закрыл дверь детской за собой. Укладывание не оказалось таким трудным, как он ожидал; даже Бонни забралась в постель без слёз и подкупа, достаточно счастливая, чтобы уснуть в окружении новых игрушек. К его удивлению, он нашёл Скарлетт у верхней ступеньки лестницы. Она ушла из детской довольно давно, он прекрасно знал. И всё же её поза, руки, вцепившиеся в перила так же крепко, как раньше в свои плечи, казалось, указывала, что она не ушла далеко. Ретт спустился на одну ступеньку, прежде чем повернуться, чтобы увидеть её лицо. — Не желаешь ли присоединиться ко мне за бренди, Скарлетт? — спросил он тихим голосом. Через миг она моргнула, туманная дымка в глазах рассеялась, и она слегка повернула голову, чтобы посмотреть на него. Ретт встретил её взгляд, сохраняя собственное выражение нейтральным. Они настороженно смотрели друг на друга долгое дыхание, потом она кивнула. Ретт отступил, и Скарлетт сошла вниз, взяв его под руку. В столовой Ретт налил два бокала бренди. Скарлетт взяла свой, и её долгий глоток выдал приобретённую сноровку в питье этого неженственного ликёра. Он задумался, что так беспокоит её, что она забыла: это привычка, которую она обычно старается скрывать. — Ретт, не снимешь ли ты этот нелепый костюм? — спросила она. Голос был резким, без женского заискивания, чтобы смягчить прямолинейный язык. Ретт ухмыльнулся, хотя это скрывала фальшивая борода, и поднял свой бокал. Непослушные белые кудри бороды мешали. Они цеплялись за губы и окунались в янтарную жидкость в бокале. Он попытался отпить и втянул столько же фальшивой бороды, сколько бренди, оставив его отплевываться. Ретт вытер рот грубой рукой. Этот звук — это не эхо, хотя он не удивился бы, если дом оказался достаточно пещерным, чтобы создать его; нет, снова Скарлетт смеялась. Тихо на этот раз, пытаясь скрыть это за своим бокалом бренди. Когда она поняла, что он смотрит, она поспешно сделала ещё глоток. С более осторожными манёврами Ретт смог пить, не снимая бороды. Он не был уверен, почему не просто стянул её или не развязал. Нет, чёрт его дери, подумал он, уставившись на последние капли янтарной жидкости, цепляющиеся за дно бокала, это потому что — несмотря на жалобы — костюм явно забавлял его жену. И казалось, что прошло очень, очень много времени с тех пор, как она относилась к нему иначе, чем с безразличием и презрением. Она не предлагала ему презрения в этот миг. Казалось вполне вероятным, что бренди уже сделал её навеселе. Её рука была на волосок от его. Время от времени её рукав касался его, когда она слегка покачивалась. Ретт вытер ликёр с фальшивой бороды и услышал тихий вздох. — О, Ретт, — пробормотала Скарлетт, снова качнувшись к нему. — Не снимешь ли ты это? — Тебе не нравится моя борода, моя кошечка? — легко спросил он. Не привлекая внимания к действию, он мягко положил руку на её локоть, чтобы поддержать. Нежный носик Скарлетт сморщился, словно она учуяла что-то дурное, и она покачала головой. — Ты выглядишь как дурак, — сказала она, потянувшись потянуть за кудрявые белые пряди. — Она тебе не идёт. Теперь она стояла близко, и он чувствовал запах бренди в её дыхании. Он смешивался с лёгким ароматом лимона. Он всё ещё находил этот лёгкий, невинный выбор удивительным. Её вкусы обычно тяготели к показухе во всём; но почти всё время, что он знал её, этот простой аромат был постоянным. Её пальцы на миг запутались в фальшивых кудрях бороды. Когда она убрала руку, он последовал, склоняя лицо к её. Ретт потёр грубые волосы о её щеку. Скарлетт взвизгнула и отшатнулась от царапающей ласки, смеясь и выкрикивая его имя. — Ретт! Ретт, прекрати, — сказала она, хлопая кулачком по его плечу. — Что такое, моя дорогая? Неужто вспоминаешь второго мужа? Уж я-то ношу бороду лучше, чем старый Фрэнк, — усмехнулся он. — Ты... ты не должен плохо говорить о мёртвых, — запротестовала Скарлетт, но её голос был всё ещё задыхающимся от смеха. Это была податливая Скарлетт, женщина, которой он не видел больше двух лет, не с тех пор, как родилась их дочь. Скарлетт с чуть смягчёнными жёсткими гранями, чуть больше похожая на девушку, которую он знал во время войны, и меньше на женщину, которая вернулась к нему после, почти чужую. Может, это просто бренди. Она обычно не пила его в его присутствии, хотя он прекрасно знал о бутылке, спрятанной в её спальне. Ретт поднял голову и посмотрел ей в лицо. Её щёки пылали, подчёркивая блеск зелёных глаз. Они соперничали с рождественской ёлкой со всеми зажжёнными свечами. Губы были приоткрыты, смех задержался в приподнятых уголках и вытянул ямочки. Её рот был сочным и полным, созданным для поцелуев. Он пытался помнить, что его поцелуи ей противны, напоминать себе, что она думает только о другом. Затем её глаза упали на нелепую бороду, и она произнесла его имя — тихий слог, который, казалось, задержался в внезапно заряженном воздухе между ними. — Возможно, стоит сравнить, — услышал Ретт свой голос. — Что... — начала она спрашивать, и он прервал ненужный вопрос своим ртом. Её рот был всё ещё слегка открыт, и он воспользовался преимуществом, проведя языком по нижней губе, пробуя её впервые за годы. Её пальцы распустились на его груди, и он услышал звук её бокала, падающего на ковёр, заглушённый шумом, похожим на рёв прибоя в ушах. Разум и самосохранение растаяли, когда её рука раскрылась над его сердцем. Однако реальность была упрямее. Он попытался притянуть её к себе и углубить поцелуй, только чтобы вспомнить, что у него всё ещё чёртова подушка запихана под рубашку. Свободная прядь бороды пробралась в его рот и обвила язык — не такая приятная инвазия, как он надеялся. Добавляя оскорбление к обиде, Скарлетт снова начала смеяться, хотя это перешло в хрип, когда борода напала и на неё. Ретт слегка повернул голову, щекоча её губы и щеку бородой. Скарлетт шлёпнула по его лицу, отталкивая его и пытаясь протестовать сквозь смех. Когда её дыхание приблизилось к одышке, он смилостивился, уверенный, что она снова затягивает корсет туже, чем нужно. Её тщеславие было надёжно последовательным. Минуту он держал её, не достаточно близко и всё же ближе, чем они были месяцами. Её спина опиралась на его окружающие руки, и он чувствовал её тепло сквозь слои ткани между ними. Она заглянула вверх сквозь густые чёрные ресницы, взгляд слишком краткий, чтобы быть кокетливым. Что она искала? Важнее, что она увидела? Он позволил маске соскользнуть? Ретт отпустил её и сделал полшага назад. Его сапог наткнулся на бокал на полу. — Уже поздно, — сказал он, приседая, чтобы поднять его. — Ретт... — Тебе не стоит беспокоиться. — Ретт поставил бокал обратно на серебряный поднос с графином. — Я не стану тебя беспокоить. Он услышал её быстрый вдох, потом шелест ткани. Он подвинул пустой бокал на несколько сантиметров, потом повернулся. Скарлетт ушла. 25 декабря Рождество, вечер Как только входная дверь закрылась за гостями, Скарлетт поспешила отступить обратно в сомнительную безопасность столовой. К её облегчению, Ретт не последовал. Она услышала, как дети идут наверх; её всегда поражало, что всего три маленьких создания могут звучать так, будто вся армия янки вернулась. Возможно, Ретт пошёл с ними. Скарлетт прислонилась лбом к окну, позволяя стеклу охладить разгорячённую кожу. Она смотрела, как Эшли помогает жене и сыну сесть в её одолженную карету, потом тёте Питти, прежде чем забраться следом и закрыть дверь. Наконец долгий день кончился. Она просто соберёт мысли несколько минут, а потом сможет уйти в спальню. Мамушка поможет ей раздеться, когда дети улягутся, и когда она будет одна, сможет налить себе тайный бокал бренди, чтобы уснуть. С раннего утра, когда дети разбудили её слишком рано, её мучила всё усиливающаяся головная боль, боль и давление медленно нарастали, словно невидимые тиски сжимали виски. Она весь день жаждала уединения, но всегда казалось, что Ретт смотрит на неё с вызовом в чёрных глазах, который она не полностью понимала, но на который её дух всё равно рвался ответить. Скарлетт потёрла тяжёлый бархат портьер между пальцами, и разум снова споткнулся о тропы, которые не давали ей спать половину ночи. Ретт поцеловал её. Он дразнил её без заметной злобы, что было почти так же удивительно, как и сам поцелуй. Она больше не знала, что думать о Ретте, который не относился к ней ни с холодным безразличием, ни с насмешливой злобой. Что он имел в виду хоть чем-то из этого? Возможно, ничего, и она глупа, что размышляет. Её желудок скрутило, когда она вспомнила его слова после рождения Бонни и всё, что они подразумевали. «К счастью, мир полон постелей...» Может, она просто оказалась под рукой? Но это не имело смысла, потому что они продолжали жить вместе с тех пор, как она ввела свой необдуманный запрет. Не интимно, конечно, но если бы он хотел только воспользоваться, мог бы сделать это сто раз. Как ни загадочны были мотивы Ретта, они и близко не так тревожили, как её собственная реакция. Её узел внутри задрожал, когда она вспомнила нежное ощущение его губ на своих. Даже с этой нелепой бородой, которая царапала щёки и подбородок, в поцелуях Ретта было что-то такое, что одно воспоминание оставляло её разгорячённой и теплой. Почему так — она не знала. Вопрос беспокоил её. С Реттом всегда было так, по крайней мере когда он не оскорблял, и она была не ближе к пониманию, чем когда он навещал её во время войны. Тогда она думала, что почти влюблена в него; но конечно это не было правдой и никогда не было. Она любила Эшли, всегда любила Эшли; всегда будет любить Эшли. И она знала, что Эшли любит её, потому что разве он не сказал почти это больше года назад, в конторе по лесу? Знание о любви Эшли поддерживало её, когда последствия решения становились слишком тяжёлыми; поздние ночи в одиночестве, слушая шаги Ретта на широкой лестнице. Эшли! Она не хотела думать об Эшли сейчас, но не могла стряхнуть мысли. Каким далёким чужаком он казался, бледным как воспоминание и едва более реальным. Его поцелуй в щёку был прохладным как свежая вода, и его прикосновение не вызвало потока эмоций в сердце. Она слишком долго держала его руку, отпустив только когда осознала твёрдый взгляд Ретта, желая, чтобы сердце забилось, ожидая лихорадочного прилива чувств, всегда сопровождавшего прикосновение Эшли. Этого не произошло, так что она обняла Мелани, а потом Ретт взял её под руку железными пальцами, которые жгли сквозь атласные рукава платья. — Какая удача, застать тебя одну. Скарлетт подпрыгнула от неожиданного звука голоса Ретта, и карниз портьер заскрипел, когда она дёрнула ткань. Удивление подстегнуло сердце биться быстрее, и оно затрепетало быстрыми, пернатыми крыльями в груди. Как такой крупный мужчина двигается так тихо? Его тихо сказанные слова окутали её воспоминаниями о давно минувшей ночи на веранде Питти, и электричеством его губ на коже под покровом тьмы. Её сердцебиение запнулось. — Где дети? — спросила она, встревоженная собственной одышкой. — В постели. Вот, — сказал он, толкая её локоть. Скарлетт опустила взгляд и приняла предложенный бокал бренди без возражений. Ретт явно не заботился, пьёт ли она, и возможно ликёр смягчит жёсткие края смятения, что разрывали её. Она выпила глубоко, слишком глубоко; снова выдавала масштаб привычки, но ей было всё равно. — Бонни думает, что Санта должен появиться ещё раз, — сказал Ретт, когда она опустила бокал. — Что ты думаешь, моя дорогая? — Ты выставишь себя дураком. — Возможно, добрый Санта-Клаус исполнит твои рождественские желания и раз и навсегда устранит помеху в виде чести Эшли Уилкса. Его слова охладили её. Скарлетт отошла от окна, от Ретта. Она не любила говорить об Эшли с Реттом, и особенно не сейчас, когда сама так запутана. У Ретта была привычка читать её слишком хорошо, и она боялась, что он расшифрует из мыслей и чувств, которые она сама ещё не начала понимать. — Давай не будем говорить о нём, — сказала она, удивлённая горечью в голосе. Ретт заметил это. Его глаза блеснули в газовом свете, и хотя он не пошевелился, каким-то образом он словно оживился — если бы он был котом, шерсть на спине встала бы дыбом, подумала она. Это был взгляд, которого она не видела — о, как давно! Та концентрация, словно кот у мышиной норы, которая так раздражала её. — Конечно, я не питаю чувства к Эшли Уилксу, — медленно сказал Ретт, — но он даёт интересную тему для разговора, не согласна? Скарлетт сделала глоток и отказалась отвечать. Если Ретт хочет играть в игры, она его проигнорирует. — Публика едва ли могла не развлечься мелодрамой нашего маленького представления сегодня вечером. Она ничего не сказала, надеясь вопреки разуму, что Ретт потеряет интерес. — Влюблённые... — Если ты имеешь в виду Эшли и меня, мы никогда... — вскрикнула она, не в силах остановить поток слов. — Неужели? — прервал её Ретт. Скарлетт почувствовала, как лицо запылало, и с усилием прикусила язык. Ретт тихо рассмеялся. — Значит, ты всё ещё устраиваешь ему весёлый ад. Весёлый ад. Он говорил ей это раньше. Она не могла вспомнить обстоятельства, но фраза звенела тихим колокольчиком далёких воспоминаний. Вот как она чувствовала себя весь день, корчась под холодным отношением Ретта с его внезапного отказа прошлой ночью. Вдруг ей захотелось плакать. Всё было неправильно. Она чувствовала себя как в тот ужасный день после рождения Бонни, пойманная в непредвиденную ловушку собственного изготовления, но неспособная исправить, потому что не была уверена, что пошло не так или как ловушка захлопнулась. В этот украденный миг Скарлетт уставилась на него и увидела, как его лицо изменилось. Жёсткий набор челюсти смягчился, и лёгкие морщинки прорезали лоб. — Скарлетт... — начал он незнакомым голосом. — Я устала, — сказала она, не в силах вынести новые оскорбления, которые он мог обрушить. — Иду спать. Спокойной ночи. Слепая ко всему, кроме желания бежать, Скарлетт протянула бокал, чтобы Ретт взял. Он потянулся за ним, и она ахнула, когда он схватил вместо этого её запястье. Один грубый палец скользнул мимо края рукава. Прикосновение послало вспышку горько-сладкой тоски от тёплого круга, где их кожа соприкасалась, электрический ток, который хлестнул её изодранное сердце и заставил его биться дико в нерегулярном ритме. Подняв другую руку, Ретт забрал бокал из её онемевших пальцев и поставил рядом со своим. Два бокала звякнули друг о друга и о полированную поверхность подноса. Ему следовало отпустить её. Взять бокал и освободить запястье. Допить свой, дав ей время запереться — и запереть — за дверью спальни, отступить в то убежище, из которого он был изгнан. Когда он схватил её запястье, его рука скользнула по атласному рукаву, пока кончики пальцев не коснулись мягкой, обнажённой кожи. Он чувствовал лёгкий, но нерегулярный трепет её пульса. Спустившись вниз и найдя её в столовой, Ретт выбрал приветствие из чувства горькой и злой ностальгии. Он помнил ту ночь на веранде в тёплом полумраке во время угасающих дней осады. Как далеко они ушли с тех пор; как мало он продвинулся. Он был в аду; живя с этой женщиной каждый день и ночь и будучи дальше от неё, чем когда-либо. Или так он думал. Но это тоже было знакомо с той ночи давно. Она не была равнодушна к его прикосновению. Вынув бокал из её руки, он отставил его, потом обхватил её пустую ладонь своей и поднял ладонью вверх к губам. Он загнул большой палец под длинный рукав и потянул вниз, обнажив бледные прожилки вен на запястье. Он прижался ртом к тёплой чашечке ладони, основанию кисти, запястью, где чувствовал почти яростный удар пульса под прохладной кожей. Он знал, что она хочет его. Всегда знал, поставил всё на то, чтобы использовать это для постройки брака. Было ли это ещё возможно? Её пальцы изогнулись на его щеке, и он поднял голову, чтобы посмотреть на неё. Бледный газовый свет мерцал в её зелёных глазах опаловым блеском. Никакая глупая фальшивая борода не мешала поцелую. Когда его губы коснулись её, между ними ничего не было. Он отпустил запястье и опустил обе руки на её талию, положив выше расширения турнюра. Её рука поднялась от щеки, и он напрягся, но она не оттолкнула. Рука вернулась в пернатой ласке, такой лёгкой, что он едва чувствовал, кончики пальцев касались коротких волос на затылке. На замёрзший миг они стояли в любопытной, робкой позе, едва соприкасаясь. Его губы задержались на волосок от её; их руки парили, но не сомкнулись. Он не знал, кто двинулся первым. Это он, подстёгнутый шумом таким тихим, что он не был уверен, услышал ли, или почувствовал? Это она, внезапно сжавшая руку на его шее, пропустившая пальцы сквозь густые волосы? Всё произошло разом — крошечный всхлип, хваткие руки, его рот, резко скользнувший по её, настойчивый — и её отклик, губы, раздвигающиеся, тело, поднимающееся к его. Ретт застонал, когда её руки обвили его шею, удерживая, пока он склонялся над ней, выгибая её тело назад. Он пожирал её. Его язык скользнул сквозь губы, что так сладко раздвинулись для него, пробуя её с облегчением умирающего, которому предложили глоток в неожиданном оазисе. И Скарлетт, что так пассивно принимала его ласки в прошлом, вонзила ногти в плечи и коснулась языком его. Его руки сжались вокруг неё, пока он не почувствовал очертания бёдер даже сквозь юбки, почувствовал мягкие и щедрые груди, прижимающиеся к жёсткой груди. Переполненный её откликом, Ретт оторвал губы от её и жадно прошёлся по челюсти и вниз по обнажённой шее. Её корсаж имел глубокий квадратный вырез, обнажавший верх груди, впадину ключиц, набухание грудей. Он исследовал кожу, всё больше раздражаясь границами, наложенными тугими ленточными краями выреза. Он вернулся к рту, целуя уголки, потом проводя языком по нижней губе, пока в смелом акте желания, так поразительном от жены, что чуть не сбил его с ног, она не сомкнула рот вокруг него. Ретт поднимал её с пола, пока только пальцы ног касались ковра. Её тело горело, каждое место касания зажигало маленькие пожары, что оставляли её дрожащей, проносясь сквозь. Теперь её очередь отстраниться, отвернув голову, чтобы сделать глубокий, дрожащий вдох, что вдавил жёсткие кости корсета в рёбра. — Остановись, пожалуйста. Я чувствую слабость, — призналась она шёпотом и прижала пылающую щёку к прохладным складкам его галстука. Сердце Ретта стучало под ухом, и она чуть расслабилась. Значит, он не остался равнодушным. Незнакомая вялость истощала её, и когда срочный пыл утих, вернулась усталость. Потерев щёку о грудь Ретта, как довольная кошка, Скарлетт зевнула. — А я думал, это просто уловка, чтобы сбежать от моей раздражающей компании. Скарлетт вздохнула. Миг — каким бы он ни был — кончился. Она выпрямилась и отступила, когда Ретт отпустил. — Ты мог бы быть добрее, — сказала она. — Мог бы, — любезно согласился Ретт. Скарлетт заглянула на него из-под ресниц. Что именно стоило понимать в этом заявлении, если вообще что-то? Он серьёзен? С Реттом всегда так трудно сказать. — Ну, может, попробуешь, — бойко сказала она. — Спокойной ночи, — добавила, чуть смягчая слова. — Спокойной ночи, моя дорогая, — ответил Ретт. Скарлетт только переступила порог, когда он заговорил снова. Она остановилась на звук его голоса. — Я мог бы быть добрее, Скарлетт. Если бы у меня была причина. Жар распространился по затылку, и Скарлетт бросилась вверх по лестнице. 26 декабря Утро Наутро Скарлетт сидела в своей комнате одна и с нетерпением прислушивалась к звуку входной двери, которая должна была хлопнуть, возвещая, что Ретт ушёл на весь день. Пока она одевалась, до неё доносился его голос из детской — он переговаривался с детьми, чьи голоса звенели выше, — но второй этаж затих вскоре после того, как Мамушка вышла из её спальни. Поправив в зеркале положение шляпки, Скарлетт заняла пост за своей дверью, чтобы не пропустить сигнал. Сжимая перчатки в руках, она затаила дыхание, когда лёгкие шаги прошли по коридору, остановились на миг и затем отчётливо спустились по полированным деревянным ступеням. Натянув перчатки, Скарлетт под счёт секунд про себя выдержала ровно столько, сколько смогла вытерпеть. Она взяла коляску, чтобы править самой. После замужества она предпочитала большую новую карету, которую Ретт купил специально для неё. Коляска тоже была новой и очень элегантной. Будучи маленькой, она не имела той кричащей пышности кареты, но сегодня Скарлетт важнее была тайна, чем возможность покрасоваться. Она ехала на лесной двор и, если удастся, не хотела, чтобы Ретт об этом знал. Он мог догадаться, но она не думала, что он опустится до расспросов Хью, а уж тем более напрямую у Эшли. Без кучера допрашивать ей будет легче солгать, если придётся, — только надо быть осторожной. Ретт слишком хорошо умел ловить её на полуправде и умолчаниях. Он мог решить прикинуться джентльменом для старой гвардии, но он всё равно оставался не джентльменом — это точно! Вторую ночь подряд Скарлетт лежала без сна часами, мысли её путались в лихорадочном смятении. Проблема Ретта, решила она наконец, ей не по зубам. Он был слишком непредсказуем, почти мстительно извращён. Никогда нельзя было понять, шутит он или говорит всерьёз. Она понятия не имела, что значат его слова и поступки под поверхностью, и не желала копаться в его загадках. Но Эшли! Его холодное равнодушие резало её по живому. Неужели он больше её не любит? Потому ли его поцелуй не взволновал её? Она косвалась губ, на миг погружённая в чувственное воспоминание о поцелуях Ретта, и тут же силой оттолкнула непрошеные мысли. Ей нужно знать, нужно убедиться, что он всё ещё любит её. На лесном дворе они смогут остаться наедине в маленькой конторе под предлогом разбора счетов. Сегодня она не станет возиться с книгами — его неспособность только раздражит и отвлечёт. Надо быть осторожной: Хью Элсинг и возчики совсем рядом, во дворе, но ждать она не может. Лучшего случая поговорить с Эшли, большей уединённости не будет. Скарлетт правила лошадью с упрямой целеустремлённостью, проносясь мимо своих новых богатых приятельниц даже без кивка. Обычно она получала большое удовольствие от их лести и возможности сравнить их экипажи со своим — всегда в свою пользу; сегодня она даже не заметила, что у Мэйми Барт появилась новенькая, блестяще лакированная карета. С мыслями, прикованными к Эшли, в голове не оставалось места никому другому. Двор был забит лесом и людьми, и, несмотря на свою одержимость, Скарлетт ощутила привычный тёплый прилив гордости за всё, чего добилась. Она весело махнула Хью рукой, радуясь, что он занят клиентами и слишком занят, чтобы вмешиваться. Хью улыбнулся в ответ, и Скарлетт чуть не рассмеялась. Как легко всё будет! Эшли не встретил её у двери. Он сидел за столом над раскрытой книгой счетов. Она тихо назвала его имя, входя, и он поднял голову с явным удивлением. — Скарлетт! — приветствовал он, и сердце её подпрыгнуло. — Что вы делаете в городе так рано? Скарлетт вошла, осторожно прихлопнув за собой дверь, будто случайно. Она протянула руки, позволяя Эшли взять обе её ладони в свои. Его пожатие было тёплым и мягким, без той силы и огня, что были в прикосновении Ретта. Само отсутствие впечатления немного ошеломило её. Сердце пропустило удар и вернулось к ровному ритму. Пульс не участился. Его прикосновение не разбудило нервы ярким трепетом. — О, Эшли, я... — У неё не было ни отговорки, ни подготовленной хитрости, но и честной быть она не могла. Её связывало обещание, данное давно в холодном саду Тары. Вы всё ещё любите меня? — кричало сердце, но слова не шли с языка. — Я... такая чудесная погода, я просто не захотела запираться в этой душной старой лавке. — Освободив руки, Скарлетт подошла к окну и, встав на цыпочки, выглянула в одно из маленьких высоких окошек. — Здесь хоть солнце заглядывает, — закончила она, впиваясь пальцами в грубую деревянную раму. Она пожалела, что вообще пришла. Всё было так неправильно. Ей хотелось... хотелось домой. Она могла взять книги и работать с ними в гостиной. Ретт найдёт её, когда вернётся... — Вы пришли посмотреть счета? — спросил Эшли с той вечно несчастной интонацией, которую он принимал, говоря о делах. Обычно она её игнорировала — признавать значило чувствовать укол совести. Он не хотел этой работы, а она его заставила. — Эшли, — сказала она, опускаясь с цыпочек и резко поворачиваясь, — вы счастливы? Глаза Эшли впились в неё с пронзительным любопытством, которого она не понимала. Если он что-то искал, то, видно, не нашёл, потому что острота взгляда угасла, и серые глаза затуманились далёкой дымкой. — Ах, Скарлетт, — тихо сказал он. — Вы всегда идёте самым прямым путём, правда? А я вынужден неуклюже плестись за вами. Если бы вы не тащили меня с собой, я давно бы упал. Что за чушь он несёт? Она не видела, какое это имеет отношение к простому вопросу. Счастлив ли он? Ненавидит ли её за то, что она, как он сказал, тащила его за собой? — Это неправда, — твёрдо солгала она и настаивала: — Я никогда ничего для вас не делала. — Мне и не жалко было бы упасть. Я не создан для этих времён. Мне больше нравились старые деньки. Слова Эшли были словно край обрыва, внезапно открывшийся под ногами. За ним лежала огромная страна прошлого — тёмная, болезненная, куда ей вовсе не хотелось возвращаться. — Эшли, нет... — начала она. Не оглядывайтесь назад, хотела сказать она, но взгляд его снова затуманился, серые глаза обратились к какому-то внутреннему пейзажу, до которого ей не дотянуться... Нет, поняла она. С тяжёлым спокойствием, окутавшим её, мысли стали ясными, и впервые она уловила, о чём он думает. Он потерялся в прошлом, глаза его застилали воспоминания. Её охватило головокружительное чувство падения — странное ощущение, будто она смотрит на Эшли с огромной высоты, хотя он стоит совсем рядом в тесной конторе. Он был не так уж недостижим, но ей не хотелось идти за ним туда. — Не оглядывайтесь назад, Эшли, — сказала она, почти умоляя. — Помните тропинку под уздцы, что вела... — начал он, словно не слыша её. — Нет, — резко ответила Скарлетт. Глаза Эшли вернулись к ней, но она знала: он всё ещё её не видит. Он блуждал по тем старым тропам в благоуханной сельской местности в странном сумеречном свете. Разве он когда-нибудь уходил оттуда? Скарлетт знала, что для неё те тропы давно стали долгой дорогой, пройденной с усталыми ношами, тянущими вниз, так что важнее всего стало ставить одну ногу за другой — просто выживать. Но она прошла эту дорогу, а теперь ей стало очевидно, что Эшли — нет. Она, может, и тащила его, как он сказал, тащила физически, но только. Сердце и разум его не были в настоящем, и глаза его не видели будущего. — Нет, Эшли, я не помню, — снова солгала она. — Это было давно. И... и всё теперь по-другому. — Да, по-другому. После этого в маленькой конторе стало душно и неловко, и Скарлетт ушла, как только придумала отговорку. В лавку она не поехала, а направилась домой с той же отстранённой слепотой, что и раньше. Разум и сердце её горели в лихорадочном смятении. «Не буду думать об этом сейчас, — сказала она себе, хлестнув вожжами. — Подумаю потом. Всё разберу потом». Запершись в спальне, она всё-таки не могла не думать. Она никогда раньше не понимала Эшли, и это новое понимание тяжело легло ей на сердце. Она так долго полагалась на него, держала его любовь перед собой как маяк. А его, оказывается, никогда и не было рядом по-настоящему. Она сама проложила себе путь. Головокружение вернулось, она рухнула в пышное розовое кресло, вцепившись пальцами в гладкие деревянные подлокотники. Казалось, она вышла над пропастью, не замечая, и только теперь посмотрела вниз и увидела, что под ногами ничего нет. Головокружение прошло, пальцы расслабились. Она обмякла в кресле. Что, в конце концов, изменилось? У неё остались лесопилка и лавка. Она ничего не потеряла — ничего, кроме Эшли. Скарлетт вдохнула и задержала воздух, ожидая резкой боли, которая должна была последовать за этой мыслью, пока новое головокружение не защекотало сознание чёрными пальцами. Боли не было, лишь пустота разливалась в груди. Неважно, любит ли её Эшли ещё или нет. Он был точно как те старики на веранде у Мелани — говорят только о прошлом, думают о прошлом, живут в прошлом. Он не стар! Но сердце его застряло, как у них. Он никогда не двинется вперёд, если кто-то другой не потащит его, как она когда-то тащила. Он так же бесполезен, как ребёнок. Часть её сжалась от такой предательской мысли о любимом Эшли, но трезвый практицизм взял верх. Зависимость Эшли — просто факт; открытый поздно, но от того не менее истинный. Она не бросит его — ради Мелли, — почему мысль о Мелли её удерживает, Скарлетт не знала и прошла мимо этого странного порыва, не задумываясь, — но никогда больше не будет смотреть на него прежними глазами. Пустота разрослась. Без любви Эшли — что у неё осталось? Что ещё имеет значение? 26 декабря День, переходящий в вечер — Санта! — Господи боже мой! — воскликнула Скарлетт, вскакивая с кресла при звуке голоса Бонни. — Она никогда не перестанет про этого чёр... Привет, моя прелесть! Дверь спальни приоткрылась ровно настолько, чтобы туда могла протиснуться младшая Батлер. — Мама, Санта, — объяснила или потребовала Бонни — трудно было понять, да с Бонни, скорее всего, разницы и не было. Дверь распахнулась шире, впуская значительно более крупную фигуру Мамушки. — Мисс Бонни! — воскликнула она, но выговор потерял силу от одышки. Мамушка, видно, бежала за малышкой, сбежавшей из детской. — Иди-ка к Мамушке, дитя, назад в детскую, как хорошая девочка. — Ничего, Мамушка, — сказала Скарлетт, опускаясь на пол и раскрывая объятия. Бонни подбежала, и Скарлетт поцеловала её в спутанные чёрные кудри. Мамушка фыркнула. — Ей полагается спать с мисс Эллой. — Нет! — вскрикнула Бонни, вырываясь из объятий матери. Скарлетт рассмеялась. Губы Мамушки поджались. — Мисс Скарлетт, — начала она тоном, который Скарлетт прекрасно знала как преддверие нотации. — Нельзя позволять ей вылезать из кроватки и бегать по всему дому, когда ей полагается спать. Это не... Скарлетт не была настроена выслушивать лекции Мамушки, будто она сама ещё ребёнок. — Ох, Мамушка, пусть побудет со мной. Всё-таки, Санта не Санта, а редко кто из её детей сам искал её общества. Она вспомнила, как Уэйд когда-то, ещё до рождения Эллы, ходил за ней хвостом с книжкой сказок. А с тех пор?.. — Ну ладно, милая, — сменила тактику Мамушка, меняя и тон. — Она ещё совсем малышка, малышкам надо спать, позволь мне отвести её в постельку. — Пусть остаётся, — твёрдо сказала Скарлетт, усаживая Бонни к себе на колени перед туалетным столиком. Бурчащая Мамушка выплыла из спальни. Скарлетт поймала взгляд Бонни в зеркале и, улыбаясь, покачала её на коленях вперёд-назад. — Маленькая Бонни-Блу потеряла овечек и не знает, где их искать, — пропела Скарлетт, но Бонни не интересовали ни овечки, ни мамины не слишком удачные вариации на колыбельные. — Санта! — снова сказала она, хлопнув обеими ладошками по кружевной салфетке на столике. Решив не жалеть о своём решении оставить девочку при себе, Скарлетт обвела взглядом разбросанные по столу побрякушки. Косметика, драгоценности — ничего подходящего для игрушки. Ретт всегда позволял дочери жевать свои часы, но Скарлетт не собиралась жертвовать своими вещами. Бонни явно хотела спуститься на пол. Едва удерживая пухлую малышку одной рукой, Скарлетт выдвинула ящик и порылась в нём, пока не нашла ярко-синюю ленту для волос. — Бонни, — пропела она, заставляя ленту танцевать перед глазами дочери. Бонни потянулась за ней, и Скарлетт рассмеялась. — Красивая синяя ленточка, правда? Вот, — она подняла ручку Бонни и обмотала ленту вокруг пухлого запястья, завязав бантом. — Правда красиво, малышка? — Вот какая хорошенькая парочка малышек, — протянул голос от двери. — Ретт! — Папочка! Руки Скарлетт невольно сжались, но Бонни лишь помахала рукой с ленточкой отцу и не стала сразу вырываться вниз. — Ты рано дома, Скарлетт, — сказал Ретт, ловя её взгляд поверх головы Бонни. Скарлетт опустила глаза и пожала плечами, поправляя ленточку на запястье дочери. — Санта! — добавила Бонни и выгнулась, пытаясь сползти с колен матери. В два шага Ретт оказался рядом и снял дочь с колен Скарлетт. — Санта! — повторила она, шлёпнув ладошкой по плечу Ретта. — Она вылезла из кроватки во время тихого часа и побежала искать Санту, — пожаловалась Скарлетт, наблюдая, как Ретт поднимает ручку Бонни и целует её над синей лентой. Бонни недолго терпела внимание и снова начала вырываться на пол. — Санта улетел назад на Северный полюс, Бонни. Как в сказке, помнишь? — Нет! — ответила Бонни, продолжая извиваться. Ретт рассмеялся. — А не пойти ли нам посмотреть на все новые игрушки, что он тебе принёс? Бонни кивнула всем телом. По дороге к выходу Ретт остановился в дверях, поставил Бонни на пол и направил её в сторону детской. — Скоро потеряет интерес, — сказал он, глядя в коридор. Скарлетт повернулась к туалетному столику, краем глаза и из-под ресниц следя за мужем. Он словно заполнял дверной проём. В слабом свете он отбрасывал на розовый ковёр расплывчатую тень, края его фигуры растворялись в пустоте. Тонкая серая тень. Вот кто такой Эшли, подумала Скарлетт, вспоминая его облик сегодня днём. Даже волосы его поседели, поняла она. Ретт старше — насколько, она никогда не утруждалась узнать, — но выглядит почти так же, как в первый день, когда она увидела его в Двенадцати Дубах. Может быть... Пока Ретт следил за Бонни, Скарлетт позволила себе открыто его разглядывать. Может, у него появилось чуть больше морщинок вокруг глаз, и складки у губ стали глубже. Он всё ещё был мощного сложения, почти вибрировал силой, слишком крупный и мускулистый для светского лоска, несмотря на недавние притязания. Ретт вдруг повернулся. От неожиданности кровь её прилила и отлила одновременно, она вздрогнула, но не отвела взгляда — смутно чувствуя, что отвести глаза значило бы признать вину. Вместо этого Скарлетт подняла подбородок и встретила его нечитаемые глаза. — Санта мог бы заглянуть ещё разок, — сказал он. — Я мог бы снова надеть костюм... и эту бороду, — добавил он с озорством в тёмных глазах. Слова сбили её с толку. Он дразнил её, но она не знала, что это значит. Напоминает ли он, как она презирала его за дурацкий наряд, или, может, намекает на тот удивительный поцелуй в сочельник? Скарлетт почувствовала, как щёки горят при воспоминании о последних двух ночах и странной, почти дружеской близости, что возникла между ними. — Не будь смешным, — сказала она тихо и без яда. — Папа! Крик Бонни лопнул пузырь, окутавший их. Ретт снова посмотрел в коридор. Тёплая истома, что размягчала ей кости, похолодела, тело напряглось, плечи выпрямились. Сейчас он уйдёт к дочери, и она останется отрезана, одна — как всегда: Ретт и Бонни в своём мире, сияние которого доходило даже до Уэйда и Эллы, но никогда до неё, Скарлетт. Горечь желчью подступила к горлу. Но Ретт не ушёл сразу. Он повернулся к ней и протянул руку. — Пойдём посмотрим, что Санта ей принёс? Скарлетт приняла его руку с грацией, скрывающей внутренний разлад. Мысли её неслись вскачь. Это Ретт решил быть милым, как она просила? Если он чудом принял её слова к сердцу, что это значит? Он сказал: если у меня будет причина. Чего он от неё ждёт? Готова ли она это дать? Он целовал её дважды за два дня, разбередив воспоминания и замутив способность думать, словно ил и глина поднялись в красных водах Флинт-Ривер. Она не хотела ни о чём об этом думать — не сейчас. — Посмотреть, что Санта ей принёс, — пробормотала Скарлетт, подходя к детской. — Да он опустошил для неё все игрушечные магазины Атланты, и ты это знаешь! — Её стоит баловать, — ответил Ретт, и хотя голос его звучал легко, слова внесли между ними что-то огромное и тяжёлое, и Скарлетт почувствовала его давление на грудь и лёгкие. Если бы он уделял мне хотя бы половину того внимания, что ей, подумала она, — и что тогда? Вопрос закрутил мысли по новому кругу. Я подумаю об этом завтра, сказала себе Скарлетт и позволила Ретту ввести её в детскую. После ужина той ночью Скарлетт поцеловала детей на ночь и смотрела, как они гурьбой поднимаются по лестнице за Реттом, словно за дудочником, — Бонни на его руках. Скарлетт задержалась у лестницы, не уверенная в себе. В обычный вечер она пошла бы за ними, свернула из детской в убежище своей спальни и ждала бы, пока Мамушка, уложив детей, придёт помочь ей раздеться. На Мамушку можно было положиться: она скажет, ушёл ли Ретт после этого. Её неодобрение резало Скарлетт, и было стыдно знать, что разлад в браке известен слугам, но ценность сведений о местонахождении Ретта перевешивала. Если Мамушка сообщала, что он ушёл, Скарлетт могла спуститься вниз без опаски встретить его и искать утешения в графине с бренди. Пожалуй, и сейчас есть время — пока дети укладываются, — время выпить до того, как Ретт спустится. Она налила себе бокал и пила медленно, подавляя нервное желание опрокинуть его одним махом, как мужчина. Бокал давал ей что-то держать в руках, чем заняться; Ретт, похоже, не возражал, что она пьёт, и это давало повод находиться в гостиной. Она не хотела, чтобы он подумал, будто ждёт его. Это дало бы ему власть над ней — почти как тот хлыст, которым она всегда мечтала держать его в руках. — Уже пьёшь, моя крошка? А я-то думал, ты предпочитаешь держать свою привычку в тайне, хотя, конечно... Скарлетт резко обернулась от окна. Рука её дрогнула — она едва удержалась, чтобы не швырнуть бокал в чёрную голову Ретта. Как он смеет её упрекать — лицемер, как и любой другой мужчина! Ему можно заливать глаза каждую ночь, а ей боже упаси пользоваться тем же правом! — Тебе бы помолчать, — огрызнулась она. — Какое тебе вообще дело, что я делаю в своём доме? По крайней мере, я не ухожу каждый вечер и не напиваюсь в... в... — даже в бессильной ярости она запнулась на грубой правде. Слишком больно было произнести вслух, что муж каждую ночь оставляет её ради пьянки в борделе. И бог знает чего ещё. Она отшатнулась от этих мыслей, зная, что корень отсутствия Ретта — её собственный ультиматум. — Моя дорогая, мне совершенно всё равно, любишь ли ты свой бренди. Я давно хотел тебе сказать, — проговорил Ретт так, будто вёл светскую беседу, будто она не подошла вплотную к запретной черте. — Тебе не нужно прятать его, Скарлетт: ни таскать бутылку в спальню, ни красться вниз, когда я ушёл. О да, я знаю, ты делаешь и то, и другое. Откуда знаю? — Ретт пожал плечами и взял графин. — Не трудно было догадаться, когда мой бренди стал исчезать вдвое быстрее, чем я успевал его пить. А что до второго... возможно, я не всегда уходил так далеко, как ты думаешь. На, долей. Ты выглядишь бледной. Скарлетт закрыла рот, когда Ретт щедро подлил ей янтарной жидкости в почти пустой бокал. Она не знала, как ответить, не признав правды или не солгав так, чтобы он не раскусил — а Ретт, будучи Реттом, непременно ткнул бы её носом. Ни один вариант не годился для её гордости. Она отпила и пробормотала благодарность, пока Ретт наливал себе и ставил графин обратно. Ей было неловко — наедине с Реттом и с памятью о сегодняшнем визите на лесной двор. А вдруг он захочет снова говорить об Эшли? Неясно зачем, но Ретт был непредсказуем и хитёр. Что, если он знает или догадался, где она была? У него была неприятная привычка знать или угадывать то, что она предпочла бы скрыть. Сейчас она не хотела говорить об Эшли — никогда не хотела. Медленно потягивая бренди, пока мысли кружились вихрем, Скарлетт слишком погрузилась в себя, чтобы заметить, что Ретт смотрит на неё испытующим чёрным взглядом. Она налила себе третий бокал. — Раз уж ты теперь знаешь, что можно пить открыто, ты намерена выпить меня досуха? Виновато, как девчонка, пойманная за кражей нюхательных солей у тёти Питти, Скарлетт с грохотом поставила графин. — Тише, — рассмеялся он. — Ты же не хочешь, чтобы тебя стошнило. Скарлетт почувствовала, как лицо заливает жар. Ретт мог знать о её тайной привычке, но явно не знал, сколько именно она способна выпить за ночь. Три бокала — это было много... когда она ещё была замужем за Фрэнком. Теперь, точнее, по ночам, ей стыдно было думать, сколько иногда требовалось, чтобы унять неприятное давление в сердце и дать уснуть. Приятная истома приходила медленнее, тепло накатывало приливом, пока не покрывала тоску, одиночество и остаточный страх нищеты, который не изгнали все их с Реттом деньги. Даже после нескольких бокалов вина за ужином эти пока не принесли желанного оцепенения. Теперь же она почувствовала неожиданное веселье, почти смех над собственным смущением. Думать об этом в присутствии Ретта было так же опасно, как вспоминать встречу с Эшли. Быстро отпив для храбрости, она одарила его самой очаровательной улыбкой, склонив голову так, чтобы он увидел ямочку. — Чепуха, — рассмеялась она. — Немного бренди не свалит с ног дочь Джералда О’Хары. Белые зубы Ретта блеснули в ухмылке. — Должно быть, ирландская кровь, крошка. Скарлетт тряхнула головой, чтобы серёжки заплясали в свете. Неужели она флиртует с самим Реттом? Флирт никогда его не очаровывал. Но ей было всё равно. Бренди раззадорил её, и ей хотелось развлекаться. Она развлекалась — как не развлекалась с Реттом со времён медового месяца. Медовый месяц. Ретт говорил, что брак может быть весёлым, и в Новом Орлеане весело было. И потом — в отеле — и... когда это кончилось? Ещё до того, как она решила больше не рожать детей. Тот случай... не хотелось вспоминать. Ретт сказал: я мог бы быть добрее. Сейчас он что-то говорил — про ирландцев. Если прислушаться, она, наверное, разозлится. Третий бокал почти опустел. Она выпила довольно много — достаточно, чтобы забыть, что её брак требует осторожного обращения, если не хочется бесплой одной стороны ссоры, достаточно, чтобы природная прямота вышла наружу. — Ретт, — перебила она с бесцеремонным любопытством. — Что ты имел в виду, когда говорил... причину быть добрее? Хорошо бы, подумала она, если бы Ретт был больше похож на других мужчин. Она никогда его не понимала — так же, как не понимала Эшли до сегодняшнего дня. Ретт оставался загадкой, лицо его ничего не выдавало. — Думаю, ты знаешь, Скарлетт, — ответил он приятным голосом, который ничего не значил, но всё равно заставил кровь прилить к её щекам. Ретт мог произнести это так, будто вёл светскую беседу, но как ей ответить? Ей нечего было сказать, не унижая себя или не рискуя гордостью. Она неловко поднесла скользкий бокал к губам. Пустой. Когда это случилось? — Вот, — сказал Ретт, и теперь в голосе слышалось явное веселье. Он протянул свой бокал — на дне ещё плескался глоток бренди. Всё же она взяла, уже не заботясь, как это выглядит перед её негодяем-мужем. Скарлетт опрокинула остаток одним движением и насладилась жжением в горле. Опустив бокал, она уставилась на сияющий хрусталь, на след помады там, где были её губы — и губы Ретта тоже. Ретт взял пустой бокал из её руки. Он ставил их обратно на поднос. Свет, отражаясь от хрусталя и серебра, сиял в её глазах звёздами. От этого немного кружилась голова. — Я столько не пила с нашего медового месяца, — сказала она спине Ретта. — Помнишь, Ретт? Бокалы звякнули друг о друга и о поднос. На миг её затошнило. Какая глупость признаться, какой ещё более глупый вопрос. Какая она дура... — Я помню, миссис Батлер, — ответил Ретт, поворачиваясь. Желудок её перевернулся и успокоился. — А вы? Скарлетт хихикнула — слишком облегчённо, чтобы обижаться. Он дразнил, она видела юмор в его тёмных глазах. Тон был игривым, он улыбался ей без снисхождения. Это тоже напоминало медовый месяц и долгие годы дружбы до свадьбы. Дружба, почти исчезнувшая после свадьбы, снова окутывала её теплом, будто она надела старые удобные туфли, греющиеся у камина. Хорошо бы вернуть дружбу Ретта. Она одинока — отрезана от старых друзей и всё больше скучает и раздражается с новыми. Ей не нравилось думать о своём одиночестве. Неаналитичная по натуре, она не умела разбираться в таких сложных материях, и это раздражало её совсем не так, как борьба с нищетой в Таре. Скарлетт снова тряхнула головой, чтобы серёжки заплясали, и одарила Ретта кокетливой улыбкой, отгоняя тяжёлые мысли. Лучше наслаждаться этим мгновением — этим долгим мгновением нескольких дней, что каким-то чудом началось с того нелепого костюма. Причина быть добрее. Бренди расширял мысли, снимая слои, обычно защищавшие её от самой себя. О да, она знала, что он имел в виду. Он говорил о сделке, которую она нарушила, — сделке, что была их браком: его богатство и защита в обмен на её тело. Он сказал, что устал от неё, — но тогда почему её решение всё между ними изменило? Глядя на Ретта из-под ресниц, она снова увидела то странное выжидающее выражение, которого не было годами и которое она замечала на его лице не раз за последние дни. Ей никогда не нравилось, когда от неё что-то скрывали, когда были секреты, которых она не знала. — Почему ты так на меня смотришь? — спросила она прямо, с лёгким недоумением. Она оставила кокетство, подняла голову и посмотрела Ретту в лицо. — Не смейся! — приказала она, прежде чем он успел. Она пересекла разделявшие их несколько футов и положила раскрытую ладонь ему на грудь. Ретт посмотрел на маленькую белую руку и приподнял брови. Она отдёрнула руку и отступила. — Я не смеюсь, — мягко сказал он. — В прошлый раз смеялся, — ответила она. — В прошлый раз? — В Новом Орлеане. — Опять Новый Орлеан, — задумчиво протянул он. — Что-то вас беспокоит, миссис Батлер? — Не будь грубым. — Чистое любопытство, моя дорогая! Работа женского ума — такая загадка даже для такого закоренелого негодяя, как я. — Ты пытаешься меня отвлечь, — заявила она с неудобной проницательностью. Её ограниченное любопытство было его лучшей защитой от правды. Чтобы она задавала прямые, даже острые вопросы и не поддавалась на попытки разозлить её, — это было ново и тревожно. Редко когда Скарлетт удавалось поставить его в неловкое положение. Он посмотрел на неё сверху вниз, удерживая взгляд и следя за каждым оттенком мысли на её переменчивом лице. Раздражение, смятение и незнакомый интерес, который тянул его за живот, за животный инстинкт, — ведь все высшие функции кричали сохранять привычную стену осторожности. Он ценил редкий момент прямоты: при всей своей бестактности она редко бывала так откровенна, когда чего-то хотела. Он всегда отвечал честностью на честность, но этот вопрос задевал секреты, которыми он не готов был делиться — секреты, которые, он был уверен, она не готова была принять. Она могла быстро выпустить когти, даже неожиданно — он слишком хорошо её знал. — Ничуть, — медленно протянул Ретт. — Просто обдумываю, как сформулировать ответ так, чтобы ты поняла. Тише, — приказал он, обхватив её за плечи. — Я не собираюсь тебя оскорблять. Это просто констатация факта: твой плотный эгоизм трудно пробить. Будучи сам чудовищем эгоизма, я на самом деле восхищаюсь твоими приоритетами — такой чистой целеустремлённостью. Задумалась ли ты когда-нибудь о ком-то, кроме себя? — Если ты собираешься только молоть чепуху, мне всё равно, — холодно ответила Скарлетт. — Я не обязана стоять здесь и выслушивать твои оскорбления. — Я сказал, что не оскорбляю. Мы очень похожи, знаешь ли. Но, может, я всё ещё жду, не восторжествует ли в тебе лучшая натура. — А твоя, надо полагать, уже восторжествовала? — Моя дорогая девочка, я ведь пошёл в армию. — Ха! Ретт широко, по-волчьи ухмыльнулся. — Некоторые точно сказали бы, что это доказательство моей лучшей натуры. — Ты сам так не думаешь, — сказала Скарлетт, остро глядя на него снизу вверх. Ретт провёл руками вниз по её рукам и обхватил локти. — Ты очень проницательна сегодня вечером, — пробормотал он, мягко притягивая её ближе. — Что ты не хочешь, чтобы я знала? — спросила Скарлетт, упираясь. Глаза её вспыхнули, она продолжила, не дожидаясь ответа: — Я думаю, ты влюблён в меня. Хотя кровь его застыла, он не отпустил её. Он зашёл слишком далеко, чтобы так легко выдать игру. — Так похожи и всё-таки так разные, — тихо сказал он. — У тебя самые причудливые представления. Совсем как у женщины. — Поэтому ты так на меня смотришь. — Моя дорогая, мы ещё не установили, что значит «так». И, может, я всё эти годы ошибался насчёт твоего отсутствия воображения. — Ты пытаешься меня разозлить. Надеешься, что я что-нибудь в тебя швырну и забуду об этом. — В голосе Скарлетт прозвучало торжество. Она звучала как ребёнок, только что освоивший таблицу умножения и не могущий удержаться, чтобы не повторить её каждому. В ней повернулся какой-то ключик, открыв между ними дверь. Но насколько? Она расстроилась вчера, когда он поднял тему Эшли, но не так, как обычно защищала своего золотого джентльмена. — Я жду, не повзрослеешь ли ты наконец, — сказал Ретт прямо. Честный, хотя и неполный ответ. Нежный румянец расцвёл на щеках Скарлетт. Цвет смягчил её, она снова выглядела юной девушкой. Ей не могло быть сильно за двадцать — она никогда не говорила ему возраст, но он думал, что ей ещё нет тридцати. Когда глаза её были холодны и жёстки, как чаще всего, она казалась гораздо старше, и легко было забыть, какая она молодая. Слишком легко. Она была почти ребёнком, когда они познакомились. Во многом всё ещё была. Упрямый, эгоистичный ребёнок, которому наплевать, кого ранить, лишь бы добиться своего, напомнил он себе. И без той любящей нежности Бонни, что смягчала бы жжение от её бездумных когтей. — Ты имеешь в виду Эшли? — прошептала Скарлетт, и у него перехватило дыхание. Три ясных проблеска за один вечер. Если бы он был чуть старше, пришлось бы звать врача. Лицо её стало алым, как её имя. Глаза сосредоточились на его галстуке. Он видел лишь проблески зелени сквозь жёсткие чёрные ресницы. Её руки поднялись между ними и принялись теребить нити его жилета. Такие лёгкие, незначительные касания; нервный, трепетный жест рук, похожий на смятение в его животе. Чёрт бы его побрал за дурака. Уголок рта опустился, кончики пальцев впились в гладкий шёлк, обтягивающий её руки. — Ты всегда изводил меня из-за Эшли, — сказала она. — Беспристрастное любопытство... — Ретт, он... я... Ретт зажал её подбородок большим и указательным пальцами и заставил поднять голову. — Ты снова виделась с ним сегодня, — сказал он, сохраняя голос и лицо гладкими, пустыми. Беспристрастными. — Д-да. Я ездила на лесной двор утром. — Не в твоих привычках. А потом вернулась домой, да? Не поехала в магазин. Поэтому ты так рано оказалась здесь днём. — Да. — Почему так, моя кошечка? Ретт отпустил её лицо и руку. Он лениво прошёл к широкому дивану и развалился на нём с элегантной небрежностью, одновременно обрезая и зажигая сигару. Скарлетт осталась на месте, глядя на него; её собственное лицо было куда выразительнее. Смятение читалось ясно. Что-то её беспокоило. Неужели Эшли наконец опозорил себя? Это было бы неожиданно, но не невозможно. Господи, он-то понимал искушение. Интимно понимал. — Ретт, пожалуйста... — Не пожалуйста. Что ты наделала? — Не надо было ничего говорить. — Кошку из мешка уже выпустили. Назад не загонишь. Говори, что у тебя на уме. — Я сказала... я думала, мы могли бы снова быть друзьями. — Эшли не был тебе другом? — Я имею в виду нас с тобой. Мы ведь были друзьями, Ретт. Это было немного неожиданно. Он остановился, затянувшись сигарой. — Понимаю. И тебе... нравилось быть со мной друзьями? — Если ты собираешься быть таким гадким, я ух... — Скарлетт. Скарлетт замерла на полпути к двери, но спиной к нему. Линия плеч под платьем была натянута как струна. — Да, мы были друзьями. Так иди, садись, и давай поговорим, как старые друзья. Скарлетт прижалась к подлокотнику дивана как можно дальше от него и устроила юбки так, чтобы ни одна оборка не коснулась даже его ботинка. — Ну, рассказывай всё по порядку. Ты ездила на лесопилки, видела Эшли, и что-то в этом так тебя расстроило, что ты подняла эту тему со мной. — Ох, Ретт, он... он безнадёжен! — Открытие века. — Ой, замолчи. Я имею в виду, он точно как все они — как все эти старики, которые только о прошлом и говорят, и думают о прошлом, и живут в прошлом! — И ты не замечала этого до сегодняшнего дня? Скарлетт медленно покачала головой, и локон, искусно выпущенный из причёски и спадавший на шею, скользнул за плечо, обнажив длинную дугу обнажённой кожи. Она покраснела до самых плеч. — Ретт, я думаю... я что-то выдумала. — Ретт стиснул зубами сигару, подавляя замечание о её скудном воображении. Ему было любопытно, куда она клонит. — Как красивый костюм, и я нарядила в него Эшли. Но это никогда... никогда не был он настоящий. Скарлетт спрятала сжатые кулаки в складках юбки. Пожалуйста, не смейся надо мной. Пойми. Остальное она не могла высказать — не Ретту из всех людей, — но он всегда понимал больше, чем было удобно. Теперь это голое понимание работало бы в её пользу, и она на него надеялась. Она вздрогнула, когда грубая кожа коснулась шеи. Кончики пальцев Ретта подняли мурашки, когда он поймал непослушный локон, мягко потянул и уложил его обратно на горло. Жёсткий чёрный кончик коснулся ключицы. — Интересное открытие. Он издевается? Она бросила на него взгляд. Читать его она не могла, не понимала, что у него на уме, но лицо его было по крайней мере серьёзным, без насмешки. Глаза казались почти добрыми — если Ретт Батлер вообще способен выглядеть добрым. Может, просто несварение. Ретт повернул руку, чтобы загасить сигару в пепельнице за спиной, и движение заставило широкие мускулы собраться и перекатиться под безупречно сшитым пиджаком. Она вспомнила Новый Орлеан, восхищённые взгляды других женщин и как она думала, какая красивая пара у них получилась. Скарлетт дышала медленно, подавляя желание задержать воздух, будто выдох мог нарушить сцену. Сейчас он её ужалит, и она даже не увидит, откуда. Как всегда. Напомнит о том глупом дне, о страшном решении, выросшем из последней встречи с Эшли на лесном дворе наедине, и будет смеяться и оскорблять её. — Значит, маленький джентльмен потерял свой золотой ореол. Похоже, ты всё-таки начинаешь взрослеть, Скарлетт. Он произнёс её имя так, как никогда раньше — лаская, как самое нежное признание. Смелые глаза, что скользили по ней, не были столь мягкими. Это был знакомый раздевающий взгляд их первой встречи, от которого у неё подгибались пальцы ног от удовольствия его внимания. Поцелует ли он её сейчас? Возможность волновала, несмотря на недавние поцелуи. Те застали её врасплох, избавив от бремени ожидания. Теперь тыльная сторона пальцев Ретта провела по её ключице и вдоль выреза, давая слишком много времени думать, что он может сделать дальше и хочет ли она этого. И хотя кожа её горела, врождённая честность заставила признать: да, она хотела, чтобы он поцеловал её. Она скучала по поцелуям Ретта, по утешению его рук ночью, по завораживающему огоньку сигары в темноте. Что до остального... ну... невелика цена. Скарлетт подняла голову и встретила взгляд Ретта. Жаркий, прыгающий свет в его глазах опалил ей душу. Она почти отвернулась, но Ретт наконец прильнул губами к её губам. Он обхватил ладонью её грудь, сжав полную округлость над корсетом. Без колебаний Скарлетт обвила руками его шею и плечи. Ретт застонал ей в рот, почувствовав, как жена сама притягивает его в объятия. Одной рукой он вцепился в спинку дивана. Ладонь с силой прижалась к резной деревянной отделке, пока он боролся за контроль. Её открытие было мелким, победа — лишь сражением, не войной. У Скарлетт всё ещё были когти, безжалостное оружие, которое могло выпить его досуха, если он позволит незащищённому сердцу покоиться в её руках. И всё же, подумал он, отпуская мебель и вместо этого обнимая мягкое, податливое тело жены, притягивая её к себе на колени, — всё же похоже, что Санта-Клаус принёс что-то и ему на Рождество. Может, если он будет помягче, как так невинно просила Скарлетт, то в следующем году попадёт в список хороших мальчиков.